30 книг, которые на меня повлияли: выбор режиссера Владимира Мирзоева

После двухлетнего театрального перерыва Владимир Мирзоев поставил новый спектакль. На сей раз — «Маленькие трагедии» Пушкина в Театре в Хамовниках. По этому случаю мы захотели сделать с режиссером разговор о любимых книгах, собрать своего рода книжную полку. Поговорили — пришлось собирать стеллаж.

«Маленькие трагедии» Пушкина

«Давайте стоять на плечах гигантов»

Я довольно поздно начал читать, зато много рисовал и с удовольствием играл с перчаточными куклами бибабо. Это были мои первые актеры. Идеально послушные. И главное — все они говорили моим голосом. Домашние еще до школы пытались приучить меня к чтению, но всё было без толку. Научился только в первом классе. У меня вообще всё поздно происходит. О чем речь, я первый игровой фильм снял в 48 лет!

Первой книгой, которая меня по-настоящему заинтересовала, был альбом о Пушкине. Портреты, рисунки поэта, факсимиле его рукописей.

Читать я тогда еще не умел — просто листал и рассматривал этот альбом. В памяти, в дальнем уголке сознания запечатлелся тогда у меня образ Пушкина-ребенка. И потом, почти полвека спустя, когда я снимал «Бориса Годунова», Пушкин-мальчик мне приснился — задумчивый, в синем бархатном камзольчике и красных сапожках.

И вот снова мы к Пушкину обращаемся — ставим «Маленькие трагедии». «Мы» здесь не фигура речи, не королевское «мы». Спектакль — наш соавторский проект с хореографом Ксенией Михеевой. Мы вместе придумали эту историю как синтез драмы и современного танца. Поэтическому (или лучше сказать романтическому?) театру Пушкина этот синтез очень к лицу.

«Пир во время чумы» мы хотели сделать рамочной конструкцией, внутри которой можно было бы сыграть «театр в театре». Но этот прием не пошел в работу. Слишком громоздкая получалась аллегория.

В итоге ограничились мы «Каменным гостем», «Моцартом и Сальери» и двумя первыми сценами из «Скупого рыцаря». Но урон удалось компенсировать, добавив в композицию песню Мэри из «Пира во время чумы», «Сцену из Фауста» и диалог в стихах «Поэт и толпа».

Смешные люди спрашивают иногда: «не надоел ли Пушкин?». Слушайте, классика способна путешествовать во времени, обрастать интерпретациями и версиями, как корабль ракушками. Классика всегда возвращается, воскресает в новых поколениях, в новом обличье. У этих возвращений есть свои таинственные циклы. Великие тексты обновляются вместе с миром, который никогда не остается прежним.

По-моему, Пушкин сейчас сильно и сложно резонирует, откликаясь на изменчивую реальность. Этот момент важно не пропустить: театр не кино — спектакль на полку до лучших времен не положишь.

Классику часто отменяли как нечто архаичное, обросшее мохом. После Октябрьской революции сколько было деклараций: старую культуру отменить, обнулить, Пушкина, Достоевского и Толстого сбросить с парохода современности…

С «Пощечины общественному вкусу» прошло одно десятилетие, второе — и что все увидели?

Неловкие оправдания деятелей, которые больше всех ратовали за обновление, обнуление культуры. «Что-то мы, наверное, зря перегнули. Пушкин — это же наше всё. А давайте мы лучше памятники поставим. Полюбим опять и навсегда. Давайте назовём именем Пушкина театр. Именем Гоголя — тоже театр, а заодно и бульвар!»

Глуповато всё это, честно говоря. Пора бы понять, что культура не развивается революционно, она не отторгает истинно прекрасное. Естественное состояние культуры — органичная эволюция, где предыдущее звено развития всегда примыкает к новому — и так без конца. Такова непрерывная цепь ее жизни.

Рвать эту цепь насильно, по идейным соображениям — глупость несусветная. Давайте на самих себя этак вкрадчиво посмотрим. Мы несём в себе ДНК доисторических бактерий. Понимаете, бактерий! Не будь одноклеточных эукариотов — не было бы и нас с вами.

Так что умерим амбиции и будем твердо стоять на плечах гигантов, строить нашу лестницу в небо.

(Не)советская драматургия: Вампилов, Володин, Шварц

«Эхо XIX века, которое залетело в советскую ойкумену»

В Советском Союзе было много успешных и талантливых драматургов. Их пьесы ставились по всей стране. Арбузов, Зорин, Радзинский, Розов, Рощин — замечательные были авторы. Но ставить их сегодня… наверное, можно, — но не очень понятно зачем. Ушедшая натура, прошлогодний снег.

У Арбузова, правда, есть одна мелодрама, которая сегодня звучит хорошо — «Старомодная комедия». У Зорина тоже есть одна бессмертная пьеса — «Варшавская мелодия». В остальном похоже, что вместе с советской Атлантидой затонули и главные её драматурги.

Но, конечно, есть чудесные исключения. Во-первых, потрясающий лирик и поэт в драматургии Александр Володин. Его антикварные пьесы сегодня вибрируют так, будто вчера были написаны.

Во-вторых, горячо мною любимый Александр Вампилов. При жизни его гнали, гнобили и запрещали. А теперь повсеместно ставят, и правильно делают: это уже русская классика. Я бы сам с удовольствием взялся за какую-нибудь пьесу мастера, не будь столько постановок на каждом километре. Из личных рекомендаций:

• «Старший сын» — замечательно, глубоко и трогательно до слёз;
• «Прошлым летом в Чулимске» — как раз для тех, кто проходит через кризис среднего возраста;
• «Провинциальные анекдоты» — очень смешная пьеса, первоклассный гротеск.

В-третьих, Евгений Шварц. Прекрасный и, я бы сказал, старорежимный сказочник. Шварц (как и Булгаков, например) — эхо XIX века, которое залетело в советскую ойкумену.

В драматургии он поэт, хоть и не писал собственно пьес в стихах. Его сказки-притчи построены как поэтический текст. В них волшебно пересекаются миф, фольклор и актуальная реальность. Мне близка эстетика Шварца. И пьесы его, по-моему, звучат сегодня неплохо.

Живой театр как ветка драматического искусства вплотную приблизился к поэзии, стал более условным, метафорическим. Славно, если удается создать многослойный текст, работающий на разных уровнях. Шварц в этом мастер.

Фёдор Михайлович Достоевский. Всё.

«Как Гоголь придумал Россию, так Достоевский придумал советскую власть»

Что читать у Достоевского? Всё! Начать можно со «Сна смешного человека» — короткая вещь, которая сразу задает масштаб автора. А потом — в любом порядке, в зависимости от предпочтений. Главное, добраться в итоге до «Братьев Карамазовых», вершины творчества Достоевского. Молодым людям, мне кажется, по душе особенно придется «Идиот», с этого текста им хорошо бы и начать знакомство с Федором Михайловичем.

И, разумеется, прекрасен, ужасен и актуален роман «Преступление и наказание». В 2024 году вышел наш сериал-актуализация этого романа — рекомендую, друзья.

Не мне судить, удачно или неудачно, мы экранизировали шедевр Достоевского. Нас упрекали, что мы много лишнего сочинили и запутали бедного зрителя, который в итоге ничего не понял.

Попробую защитить наш выбор. С карандашом готов сесть и доказать, что все образы, которые есть в сериале, выросли так или иначе из текстов Достоевского. Не обязательно из «Преступления и наказания».

Например, наши Тень и пошляк-Чёрт явились из «Братьев Карамазовых». Многое мы брали из «Записок из подполья». Потому что это насквозь ресентиментальный текст, который к мироощущению Раскольникова, его боли и обиде на несправедливый мир имеет непосредственное отношение.

Много вопросов было к короткому сновидению Раскольникова, где Ленин навещает героя в бреду. Здесь мы отсылаем фантазию зрителя к роману «Бесы». Ведь кто такой Петруша Верховенский? Его прообраз — реальный революционер Сергей Нечаев. Террорист, бомбист, вдохновитель убийц императора Александра II.

Какое отношение Нечаев и Верховенский имеют к Ленину? Да самое непосредственное. Они идейные родственники. Что интересно, Верховенский портретно очень похож на Владимира Ильича. Разве нет в этом мистики?

Есть остроумная формула: Гоголь придумал Россию. А Достоевский, на мой взгляд, придумал советскую власть. «Сон смешного человека», «Бесы», «Легенда о Великом Инквизиторе» — всё это весьма напоминает большевизм. Религию без Христа. Вспомните реплику Великого Инквизитора: «Зачем же ты пришел нам мешать?»

Что до нашего сериала, то на канонический текст «Преступления и наказания» никто не покушался. Кстати, продажи романа после выхода сериала подскочили в три раза. И мы, простите такую нескромность, ставим себе это в заслугу.

Текст существует сам по себе, как произведение в слове. Театр или кино — произведение в другом материале. В них, как мама и папа при зачатии ребенка, встречаются сознание писателя, сознание режиссера, сознание художника, сознание актеров. И рождается что-то третье — спектакль или фильм, который по сути своей вовсе не иллюстрация литературного произведения, а новый феномен.

Атаковать авторов за то, что они не захотели делать видео-клон литературной основы, так же нелепо, как атаковать маму и папу за то, что ребенок похож на дедушку.

«Темные аллеи» Ивана Бунина

«Просто дом, где люди любят друг друга»

Проблематику моего любимого Достоевского Иван Алексеевич назвал когда-то душевной блевотиной. А я недавно слушал на сон грядущий «Темные аллеи»… Да, Бунин удивительный мастер, прекрасный беллетрист. Но писатель насквозь чувственный, писатель плоти, материального мира. Неудивительно, что интеллектуальный полет Достоевского Бунину не мил.

Ведь Достоевский совершенно равнодушен к материи. Настолько, что его не смущает в собственном тексте «круглый стол овальной формы». Экспрессивные клише «он вздрогнул» и «она вспыхнула» встречаются у него на каждом шагу. «Пошёл дождь» или «Это был туманный день» у Достоевского — это максимум пейзажа.

Достоевского увлекают идеи, психология, философия. Недаром он большой почитатель Платона.

А вот Бунин бесконечно зациклен на плотском. Он бесконечно готов описывать женские прелести, рассказывать эротические истории. Плоть, красивые, безобразные аспекты завораживают Бунина.

Он ценит красоту больше, чем философию. Особенно красоту женскую. И я его понимаю. Понимаю, кричу ему: «Браво!» — но… Это одноэтажная проза. Там нет ни бездны, ни небес. Просто дом, где люди любят друг друга. Долго, с перерывами на обед, но всегда увлеченно, в забытьи об остальном мире.

Дневники Зинаиды Гиппиус

«Выдающееся соединение факта, эмоций, анализа и невероятной наблюдательности»

Равнодушен к стихам Зинаиды Ивановны Гиппиус (не буду врать, читал их совсем немного). Но вот ее дневники… Знаете, это выдающееся соединение факта, эмоций, анализа и невероятной наблюдательности… Редчайший, по-моему, текст.

Особенно если брать во внимание, что дневник — жанр довольно скучный и даже нудный. Повседневность, состояние погоды, перечисление незначительных событий и небольших казусов, важных только для тех, кто лично знаком с автором.

А у Гиппиус… Я не знаю, с чем это уместно сравнить — только, наверное, с «Историей одного немца» Себастьяна Хафнера. Так же точно, наглядно и глубоко. Невероятно описывает Гиппиус события русской революции, начало Гражданской войны, эмиграцию и несчастных людей, которые всё это перенесли, выстрадали.

«Порядок из хаоса» Ильи Пригожина

«Главные вызовы для любой упорядоченной системы — энтропия и хаотизация»

Я часто думаю о революциях 1917 года, особенно о Февральской. Она интересует меня в связи с известной теоремой Ильи Пригожина.

Илья Пригожин — физик, нобелевский лауреат. Как ученый он занимался многими вещами, но главные и самые важные труды его связаны с теорией хаоса. Его работа «Порядок из хаоса» переведена на русский, очень рекомендую.

Теорема Пригожина универсальна для любых систем, больших и малых — от государства до человеческого организма. Перескажу близко к тексту своими словами. Простите, если что-то будет неточно. Итак, любая система, которая перестает адекватно отвечать на локальные вызовы, на какое-то время окукливается, переходит в равновесное состояние, а потом обваливается снизу доверху от любого локального прокола.

Красноречивый пример пригожинской теоремы — СПИД. Если и когда иммунитет перестает работать, можно запросто подхватить насморк и от этого насморка умереть.

Или возьмем большую систему — например, театральный коллектив. Рано или поздно в любом театре начинаются энтропийные процессы: упадок, уныние, самоповторы.

Скажем, работает в этом театре один и тот же художественный руководитель 25, а то и 30 лет кряду. Его художественный язык исчерпан и обветшал. Актерам режиссер надоел. Они предугадывают его мысли, а он вдоль и поперек знает их личные штампы. Никаких сюрпризов ждать не приходится. Обновить свою эстетику режиссер не может — он врос в этот театр, привязан к своей зарплате, к своему креслу.

Чтобы такого не случилось, чтобы труппа нормально развивалась и жила, худрук в театре должен меняться примерно раз в три года. Ладно, раз в пять лет. Желательно, чтобы смена режиссера сопровождалась ротацией в труппе. Такая пластичность и есть адекватная реакция на локальные вызовы. А главный вызов для любой упорядоченной системы, согласно Пригожину, — энтропия, хаотизация.

Вы скажете, мол, с театром понятно, но как с энтропией бороться человеку, творцу?

Пример из японской культуры: когда мастер достигает вершины в живописи или, скажем, в поэзии, он меняет имя и эстетику, в которой работал долгие годы. По сути, с нуля начинает новую карьеру — и так побеждает энтропию. Неплохой, по-моему, рецепт.

Я в театре с 14 лет, люблю театр и многим ему обязан. Театр — и мой кормилец, и мой главный учитель, и моя первая любовь, которая не ржавеет.

Но однажды я почувствовал, что мне нужно исследовать незнакомые территории. И в 48 лет начал параллельную карьеру — стал снимать кино. Сейчас мне 68. В кино я всё ещё не чувствую себя мастером, продолжаю искать свой уникальный художественный язык. И благодаря этому, что вполне парадоксально, ощущаю себя сравнительно молодым человеком. Несмотря на лысину и седину в бороде.

Романы Томаса Манна, Германа Гессе, Джона Фаулза

«В 20 лет прочитал и не понял, наверное, 50% из того, что написано. Просто не догнал»

Увы, никогда не владел немецким языком, но в юности страстно увлекался немецким романтизмом и немецкой литературой вообще. Особенно мне были интересны Томас Манн и Герман Гессе. «Игра в бисер» и «Степной волк» были моими настольными книгами.

У Манна я читал всё подряд и буквально запоем: «Волшебная гора», «Иосиф и его братья», «Доктор Фаустус», «Избранник».

Когда открываю эти книги сегодня, понимаю, что как прежде этот текст на меня не действует, магия исчезла. Причем я не уверен, что дело тут во мне, в возрасте.

Есть ощущение, что дело в переводах — они, как известно, устаревают. Великие произведения нужно время от времени переводить заново. Каждые 15, может быть, каждые 10 лет. Михаила Булгакова в Германии переводят чуть ли не каждый год. И переводы Достоевского все время обновляют.

Связано это с тем, что время ускоряется. С бешеной скоростью меняются вкусы, мышление, восприятие. Вся информация на всех носителях удваивается чуть ли не раз в неделю. Ещё в начале ХХ столетия она удваивалась раз в 50 лет.

Тут есть проблема: у молодежи, как правило, скудный опыт чтения художественной литературы. Поэтому психологически взрослеть этому поколению придется долго.

Книга предлагает сложные и очень разные модели человеческих отношений, переживаний, особенно в экстремальных ситуациях. Она расширяет диапазон восприятия мира и социального пространства в частности.

Наибольшее влияние на молодых людей оказывают сложные тексты. Такие, например, как «Волхв» Джона Фаулза. Этот огромный роман я впервые прочитал в 20 лет. Прочитал и не понял, наверное, 50% из того, что написано. Просто не догнал. Отдельные части показались мне избыточными или заумными. А недавно я слушал аудиоверсию «Волхва» и пришел в полный восторг.

В этом, вероятно, и смысл чтения сложной литературы. Никто не требует понимания каждого пассажа, каждой реминисценции, мотивации героев. Важно именно расширить свое представление о сложности нашего мира, о его многослойности, его тайне.

Без этого виртуального тренинга вы, молодые люди, будете тормозить даже в простейших ситуациях, требующих иногда минимального приложения силы или воли. Многое для вас может оказаться неприятным или пугающим сюрпризом.

Пьесы и рассказы Чехова

«Мы все-таки увидим небо в алмазах»

Были авторы, которые в юности не очень на меня повлияли, но сейчас бесконечно важны. Например, Чехов, которого я в школе для себя не открыл. Видимо, не дорос тогда до чеховский тонкости, его акварельных полутонов. И вот, когда мне было уже за 30, я прочитал вдруг томик поздних чеховских рассказов — и понял, насколько это гениальная проза. Из любимого с тех пор: «Жена», «Студент», «Дом с мезонином» и, вне конкуренции, «Дуэль».

Чехова можно читать и интерпретировать по-разному. Стоит копнуть поглубже, пройти слой социальной проблематики и обнаружить фольклорную матрицу. Чехов очень связан с землей и мифом, он очень тонко чувствует наши корни.

Что до чеховских пьес, то не каждая сегодня будет актуально смотреться на сцене (но это не отменяет того, что знать их нужно). Сейчас, когда разбиваются ветхие сосуды, а новые сосуды еще не найдены — они только-только куском глины попали пока на гончарный круг, — лучше всех звучать на сцене будет «Дядя Ваня». Учитывая то, как мир безумно устал от хаоса и нестроений. И все-таки мы верим, что увидим небо в алмазах.

Хочу сказать про Чехова еще одну важную вещь. Каждому режиссеру он открывается сугубо индивидуально. Любая умная постановка — это разговор с Чеховым по душам. Если вести этот диалог всерьез, при всем желании не получится поставить Чехова стандартно, по готовым лекалам.

«Записки гадкого утенка» Григория Померанца

«Война — это говорящий эпос и говорящий хаос»

Много ли я читал о войне? Что-то читал… Борис Васильев, Виктор Некрасов, Василь Быков — лейтенантская проза, которую стали публиковать в годы оттепели.

Отдельная читательская история у меня с Григорием Померанцем и его «Записками гадкого утенка». Это выдающийся автофикшен и любимейшая книга о войне.

Померанц — человек уникальной судьбы. Философ, эссеист, романтик. У него есть замечательная книга о Достоевском — «Полет над бездной». В свое время Померанц учился в ЛИФЛИ, своего рода кузнице советской гуманитарной интеллигенции.

Он прошел всю Великую Отечественную, был фронтовым офицером. В 1949 году его осудили за антисоветскую агитацию и приговорили к пяти годам лагерей — отсидел, вышел несломленным.

А потом всю оставшуюся жизнь — а дожил он до 94 лет — был человеком, удивительно верным своим убеждениям, никогда от них не отступившим. Вообще редкой чистоты ума и биографии человек.

В «Записках гадкого утенка» о войне он пишет очень и талантливо. Это, друзья, прям надо читать (или слушать: есть хорошие аудиоверсии). Потому что в воспоминаниях Померанца много эпизодов, которых не найдешь порой в художественной прозе: откровенные, странные вещи, удивительные события.

Вообще, война — это говорящий эпос и хаос. В ней много парадоксального, абсурдного, иногда кровавого, иногда почти смешного. Иногда в этом хаосе возникает трагедия, иногда, абсолютно не к месту, — эротика или фарс.

Во время войны все жанры сливаются в страшный и завораживающий синкрезис. Через войну говорит миф, настоящий и древний. Авторы, которые, через это прошли, прикоснулись к этому мифу, пишут о войне как никто.

Первая половина XX века: Андреев, Белый, Платонов, русская религиозная философия

«Солнце светило во мрак, понимаете?»

Вы спрашиваете, Толстой или Достоевский лучше понимает русскую душу? Давайте для начала определим, что такое русская душа. Я думаю, это душа человека, который родился под русским небом.

Именно земля и небо навеки связывают человека с родной культурой. У меня был друг — ныне покойный режиссер, актер и педагог Дима Брусникин. Он родился в Потсдаме, в ГДР (у него отец был военный, служил в Германии) — и большего немца по характеру, по типу мышления, чем Дима, я не встречал.

Есть у меня добрая знакомая — всю жизнь живет в Москве, но родилась в Париже. Она абсолютная парижанка: веселая, кокетливая, всегда готовая к приключениям. Знаю одного молодого человека, москвича, который был зачат в Риме, — он абсолютный итальянец. Красив и обаятелен, выдающийся кулинар, словно родился на берегах Тибра. Такие вот беглые наблюдения…

Так вот, Толстой или Достоевский лучше понимает людей, рожденных под нашим небом? Я думаю, что широк русский человек, сузить его невозможно.

Каждый в огромном поле русской культуры выбирает сугубо личный участочек, окружает его межой и по-своему упорно на нем пашет

Я предпочитаю существовать в поле Достоевского, Чехова, Андрея Платонова, Набокова, Мандельштама, Бродского, Цветаевой, Ахматовой, Тарковских (отца и сына) и русских религиозных мыслителей: Бердяева, Булгакова, Флоренского, Мережковского.

Русская религиозная философия — главное мое чтение в юности, самые сильные и самые глубокие тексты, которые сформировали мое мышление. Когда увлекался Достоевским, я находил опору в Бердяеве, когда ставил Гоголя — штудировал Мережковского.

Для русского дискурса Бердяев, Сергей Булгаков, Флоренский, Франк, Мережковский важны ничуть не менее, чем для немцев Гегель, Кант или Ницше.

Другой вопрос, что мы позже вошли в мощную реку европейской мысли и европейского искусства. Понадобилась прививка французского языка. Взлет русской культуры пришелся на XIX–XX век. У нас и профессиональная литература появилась, по большому счёту, только в XIX веке.

Открываешь собрание сочинений Пушкина и понимаешь, что практически две трети его текстов — это письма друзьям, личная переписка. Широкая читательская аудитория Пушкина не знала — страна-то была на 85% крестьянская. Солнце светило во мрак, понимаете? Наша задача эти лучи уловить, погреться в них — хорошо, что есть возможность, ресурс, а главное запрос.

Сейчас меня вдохновляет проза Леонида Андреева. По-прежнему действует магия Андрея Платонова. Когда-то я пытался снять по «Котловану» полнометражный фильм — не получилось. Продюсер повел себя непорядочно. Впрочем, это отдельный и очень неприятный разговор — не будем о грустном…

Кстати, «Котлован» и сейчас актуален. Мы в него, в котлован, скатываемся — к матрице, в фундамент, фольклор, миф, античность.

Серебряный век обычно связывают с поэзией, но была в это время и выдающаяся проза. Чтобы почувствовать ее дух, рекомендую прочитать «Серебряного голубя» — первый роман Андрея Белого. Вы откроете для себя необычную, волшебную ритмизированную прозу.

Обложка: © URA.RU / ТАСС