«Он же никогда не был здоровым»: почему жертвам аварий сочувствуют чаще, чем людям с аутизмом

Почему общество легко собирает деньги на реабилитацию человека после инсульта или аварии, но считает бессмысленной помощь взрослым с аутизмом и другими нарушениями развития? Блогер «Мела», основательница фонда помощи людям с аутизмом Наталья Злобина размышляет, почему наш мозг делит чужую беду на «исправимую» и «безнадежную» и отчего мы по-прежнему боимся тех, кто родился с особенностями развития.

Я часто сталкиваюсь с комментариями людей, которые не видят смысла помогать взрослым людям с особенностями развития, называют их «бесперспективными», а помощь им — «бессмысленной тратой денег и времени». Я к ним привыкла, но недавно поймала себя на мысли, что это феномен, в котором мне бы хотелось разобраться.

Мы гораздо легче сочувствуем человеку, который потерял свои возможности, чем человеку, который родился с особенностями

Почему так происходит

Если происходит авария с ребенком, молодой мужчина переносит инсульт или пожилой человек перестает ходить, большинство из нас искренне включает эмпатию. Мы собираем деньги, ищем врачей, поддерживаем семью, переживаем.

Наверное, потому что каждый из нас способен мысленно примерить эту ситуацию на себя. Еще вчера человек был здоров. Завтра это может случиться со мной.

Есть понятная точка отсчета, та самая жизнь «до». Человек работал, любил, строил планы, заботился о близких. А потом случилась беда. И нам хочется помочь вернуть ему привычную жизнь.

Но когда ребенок рождается с аутизмом, тяжелой интеллектуальной инвалидностью или другими особенностями развития, эта привычная схема почему-то перестает работать.

Здесь нет привычного нам «до». И именно поэтому многим оказывается гораздо сложнее увидеть за диагнозом самого человека.

Наверное, наш мозг вообще устроен очень практично. Чтобы быстро принимать решения, он постоянно делит мир на понятные категории. Свой — чужой. Опасно — безопасно. Временно — навсегда. Исправимо — безнадежно. Эти внутренние «сигналы» помогают нам ориентироваться в сложном мире. Но иногда именно они становятся источником несправедливости.

Человека, который потерял здоровье, мы бессознательно относим к категории: «Такой же, как я. Просто ему не повезло». А человека, который родился с особенностями, — в категорию «другой».

Хотя с точки зрения человеческого достоинства между ними нет абсолютно никакой разницы.

Страх потери контроля

Если человек жил обычной жизнью и только потом потерял здоровье, мы готовы бороться за него до конца. Если же особенности были с рождения, многим кажется, что бороться уже не за что.

Но ведь это одна и та же человеческая жизнь. Разве ее ценность зависит от того, когда появилась инвалидность? Мне кажется, в основе этой разницы лежит еще одна очень человеческая особенность.

Нам важно верить, что мир устроен справедливо — и если заботиться о здоровье, соблюдать правила, правильно воспитывать детей, то беда обойдет стороной. Эта вера делает жизнь спокойнее.

Но именно поэтому нам так трудно принять существование людей, которые родились с тяжелыми нарушениями. Потому что они напоминают нам: жизнь не всегда подчиняется нашим представлениям о справедливости.

Что здоровье — не награда за «правильную» жизнь. Что инвалидность — не наказание. Что безопасность невозможно купить. И это пугает гораздо сильнее, чем нам хотелось бы признать.

Иногда мне кажется, что мы отворачиваемся не от человека. Мы отворачиваемся от собственной уязвимости. Потому что человек с тяжелой инвалидностью напоминает нам о том, о чем мы очень не любим думать. Что жизнь нельзя полностью контролировать. Что здоровье нельзя гарантировать. Что безопасность невозможно заслужить. Что любовь не всегда способна всё исправить.

Смотреть на это страшно. И гораздо проще убедить себя, что «это какая-то совсем другая жизнь», чем признать: человеческая жизнь вообще намного более хрупкая, чем нам хочется верить.

И вот здесь возникает очень непростой вопрос. Человек, который сегодня пишет, что траты на людей с ОВЗ бессмысленны, через десять или двадцать лет сам может оказаться человеком, полностью зависящим от помощи других: инсульт, деменция, тяжелая травма, онкологическое заболевание, старость.

И тогда он, скорее всего, будет надеяться, что рядом окажутся люди, которые не станут оценивать его по способности работать, говорить или обслуживать себя.

Но, может быть, человечность и начинается именно в этот момент? Не тогда, когда мы помогаем человеку, похожему на нас вчерашних. А тогда, когда признаем ценность человека, который никогда не был похож на нас.

Возможно, зрелость общества определяется вовсе не тем, как оно относится к сильным, успешным и самостоятельным людям. Это получается у многих. Настоящая зрелость начинается там, где человек перестает задавать вопрос: «Что этот человек сможет дать обществу?»

И начинает задавать совсем другой вопрос: «Что общество готово сделать, чтобы этот человек мог жить достойно?»

Потому что достоинство человека не появляется после инсульта. Не исчезает вместе с речью. Не зависит от интеллекта, продуктивности или самостоятельности. Оно существует раньше всего этого. Просто потому, что перед нами — человек.

Обложка: коллаж «Мела». Фото: © личный архив Ольги Сатониной, DaLiu / Shutterstock / Fotodom