Мария М. шесть лет работает учительницей. Но при этом самым важным предметом она считает не географию, которую преподает детям, а основы психологии, которые пока не ввели в школьную программу. Надежда Тега поговорила с Марией и узнала, какие конкретно коллективные травмы она хотела бы проработать.
«Это мое дитятко, сыночка-корзиночка, не смейте его трогать!»
Как-то меня вызвал директор — я думала, возможно, произошло что-то серьезное. Но меня попросили отчитаться за двойку, которую я поставила ученице. Когда я во всех подробностях объяснила, почему так произошло, меня заставили убрать эту двойку из журнала. Не дать шанс ответить на другом уроке и поставить пятерку рядом, не повысить балл, а просто стереть оценку. Естественно, в этом нет никакой объективности. А всё почему? Потому что, как выяснилось, к директору приходил папа этой ученицы, которого двойка в дневнике дочки не устроила.
Одно дело, когда ребята сами пытаются улучшить свои оценки, и совсем другое, когда все вопросы за них решают родители:
— Мы всё учили, он 100% всё должен знать. За что у нас тройка?
— А разве Сережа не сказал, за что у него тройка?
— Нет, он не знает или не помнит.
Или просто не хочет. В итоге я минут сорок пытаюсь по-дружески, спокойным тоном рассказать родителю, что у Сережи не получается, как сделать лучше, но меня не слышат. И все советы воспринимаются в штыки. Допустим, если ребенку сложно учиться в математическом классе, мама всё равно считает, что ее сын должен стать великим математиком. Ей виднее, и неважно, что учитель окончил бакалавриат, магистратуру, много лет проработал с детьми и проводит с ее ребенком каждый день с утра до вечера.
Когда родители встают на сторону своего ребенка, это неплохо. Учителя могут совершать ошибки. Однако, если у ученика систематически появляются двойки, скорее всего, стоит задать ему пару вопросов. У родителей же к своему ребенку вопросов нет никогда, зато к учителям — полно. И всегда они об одном и том же: «Почему у нас такая оценка?»
Когда родители звонят, приходят в школу, злятся из-за оценок, меня поражает, как такое вообще стало возможно
Я не могу представить, чтобы моя мама, когда я была школьницей, заставляла математичку удалить мою двойку. Она скорее мне бы 100 раз люлей дала, чем подумала о таком. Я тоже в свое время говорила маме: «Да эта Марья Ивановна меня конкретно валит, прям взъелась», но она не бежала к ней разбираться, а говорила: «Учебник в зубы — и вперед».
Довольно часто мама приходила домой в слезах, потому что ее отругал учитель на собрании. Якобы мама не справлялась с воспитанием, раз у нее выросла такая дочь. Справедливости ради, я действительно что только не отчебучивала и пыталась это скрыть: не попадаться на глаза, стереть оценку в дневнике лезвием. А потом родителей на собрании вызывали прямо по фамилиям. И моей маме включали видео, как ее дочь прыгает из окна, потому что захотела купить булку в ларьке. Она сильно расстраивалась: «При всех приходится краснеть за тебя. Вот Светку хвалили, она и пробник ОГЭ на пять написала, а моя-то, моя только объяснительную написала, что выпрыгнула из окна по причине голода».
Конечно, очень хорошо, что сейчас на собраниях такие вопросы поднимаются наедине с родителями, никого не отчитывают прилюдно. Но современному поколению детей однозначно не хватает ежовых рукавиц. Родитель должен все-таки позволять учителю иногда надевать их, наказывать ребенка, вместо того чтобы тут же бежать в школу и жаловаться: «Это мое дитятко, сыночка-корзиночка, не смейте его трогать!»
«Инклюзивное образование — это вообще больная тема»
В одной из школ, в которой я работала, учился мальчик, который хотел засудить меня буквально за всё. Допустим, вот он тянет руку:
— Можно выйти в туалет?
— Нет, до перемены осталось десять минут.
А я знаю, что этот мальчик не возвращается, когда выходит в туалет. Он гуляет по этажу, заходит к другим учителям, спрашивает их о чем-то прямо во время урока. Мы обсуждали это с его родителями, и они разрешили его не выпускать.
— Я вас засужу.
Не разрешаю сесть, куда он хочет: «Вы не имеете права». Прошу остаться на классный час на последнем уроке: «Посмотрим, что судья скажет». В любую секунду он может встать с места и начать спорить.
Конечно, когда мы пол-урока тратим на выяснения, засудит он меня или нет, уже другие ученики делают ему замечания. И к ним у него точно такое же отношение. Тут же включается защитная реакция — агрессия. В итоге учителя не знают, как с ним общаться, никто из класса не хочет с ним дружить, и школа становится для него невыносимой. Что делать? В одиночку ничего сделать нельзя, нужно просить о помощи родителей.
И вот я говорю: «У вашего ребенка большие проблемы с поведением. Ему некомфортно в классе. Попробуйте, пожалуйста, сходить к психологу. Или отдайте его в кадетский класс — пацану нужна дисциплина». А там стена. Все беседы бесполезны. Родители ничего не хотят слышать, годами игнорируя проблемы. Некоторым проще бездействовать, чем тратить время, силы, чтобы встретиться со специалистами, сдать анализы, полноценно заняться воспитанием.
Проявить холодность легче, чем заставить себя быть внимательным к ребенку
Честно говоря, инклюзивное образование — это вообще больная тема. Когда у ребенка с особенностями развития не получается адаптироваться в классе, никто не идет навстречу педагогу. Если ребенку тяжело, его нужно поддержать, найти место, где ему будет хорошо. Я не имею в виду обязательно какой-нибудь класс коррекции, есть много специализированных школ, частных школ, семейное обучение.
Этот мальчик, как и многие другие дети в моей практике, воспитывался не родителями, а пожилыми родственниками. Без папы у ребенка нет понимания, как должен вести себя мужчина, без мамы нет материнской любви, безусловного принятия. Конечно, он приходит в школу, и его там шатает во все стороны.
Довольно часто детей, отличающихся от других, матерят, придумывают им обидные клички, кидаются в них чем-то исподтишка.
Порой меня поражает жестокость детей: они собираются группками и гнобят слабого
Обычно я стараюсь как-то это предотвратить: провожу личные беседы, показываю фильм «Чучело». Родителей вызываю в крайнем случае.
В ситуации с этим мальчиком мне пришлось провести с ребятами откровенный разговор, чтобы остановить буллинг. Он сам не скрывает от одноклассников, что живет с бабушкой, поэтому я позволила себе затронуть семейную тему: «Ему сложнее, чем вам. Ему, возможно, даже никто не объяснял, как поступать, не показывал на своем примере. Ему не хватает внимания от мамы и папы, поэтому он хочет всех засудить. Он хочет, чтобы вы его заметили». Кстати, сработало. Дети больше его не обзывали, ничем в него не кидались. Им казалось, что худшее наказание для него — не обращать на него внимания.
«А вы в курсе, что двойку за поведение ставить нельзя?»
Был у меня один девятый класс, который я называла «классом вредителей». Когда учитель выходил или отворачивался, они нарезали бумажки на квадратики и раскидывали их по кабинету. Видимо, им нравилось, что учитель или уборщица потом будут сто лет горбатиться, чтобы всё собрать. Зато в конце урока веселилась уже я:
— Ну что? Не можешь ответить? Наверное, потому что бумажки резал вместо того, чтобы слушать? Садись, два.
— А за что вы мне конкретно сейчас поставили двойку? За поведение? А вы в курсе, что двойку за поведение ставить нельзя?
А потом я пообщалась с родителями — и сразу стало понятно, почему у ребенка плохое поведение, сложности в общении с одноклассниками, оценки хромают.
— Светлана Николаевна, ваш ребенок отвлекался, да, но оценку я поставила за ответ на уроке — точнее, за его отсутствие. Он ничего не знал.
— Ну так это же за поведение. По закону нельзя ставить оценку за поведение.
И тут у меня складывается пазл. После шести лет работы в школе я теперь могу точно сказать, что от осинки не родятся апельсинки.
Я много лет увлекаюсь психологией, читаю книги, слушаю подкасты, смотрю интервью, сама занимаюсь со специалистом. Некоторые вещи, которые я вижу в школе каждый день, вдруг прояснились. Меня шокировало то, насколько сильно родители влияют на развитие ребенка. Существует так много нюансов, с которыми очень тяжело справиться. Теперь я практически никогда не злюсь на детей, потому что осознаю, откуда берется их поведение — из семьи. За шесть лет я насмотрелась, как сложно воспитывать ребенка, уделять ему внимание, не передавать ему какие-то свои паттерны, и теперь мне страшно рожать своего.
Не зря я стала учителем. Педагогика — это про лидерство, ораторское искусство, управление, самоутверждение, желание быть лучшим. Для меня так точно. И в глубине души я знаю, что мне тоже 100% захочется, чтобы мой ребенок был идеальным. Мне очень страшно переступить черту и стать той мамочкой, которая слишком яростно защищает своего ребенка, несмотря на любые обстоятельства. Наверное, круто, что в школе я поняла, как это выглядит со стороны. При этом родители очень редко хотят корректировать свое поведение: они перекладывают всю ответственность на школу и ждут, что их ребенок чудесным образом изменится. Но я на 100% уверена, что учителя никогда не смогут перевоспитать чужих детей. Мы можем постараться им помочь, дать совет, но ребенок всегда будет бессознательно копировать именно маму и папу.
«А если бы я сейчас пошла к завучу и дала ей в морду за то, что она поставила мне шестой урок?»
В школе я учусь не быть холодной, не искать легких путей и быть внимательной к детям. Хотя в первые годы работы был такой случай: веду урок у восьмого класса, делаю перекличку и понимаю, что одна из учениц отсутствует, хотя я видела ее в школе в этот день. Естественно, докладываю завучу, ее вызывают в учительскую и заставляют писать объяснительную о причинах прогула. Читаю: «Я не пришла на урок географии, потому что Мария Денисовна страшная. Я ее боюсь. Она вечно кричит, слово вставить невозможно».
Я выросла на примерах учителей, у которых сдавала последняя нервная клетка. Их единственным рычагом давления были крики, наказания, двойки. Потом меня застращали в универе: «Дети всем садятся на шею, а ты еще и молоденькая, 20 лет, как ты вообще там справишься?» И моей первой школой была дворовая школа в Химках — можно сказать, что там всё осталось как в фильмах про 90-е. Так что 1 сентября я влетела туда с ноги: «Ха, сейчас я всех на место поставлю, все будут меня слушаться».
Какой-то бедный девятиклассник сидел спокойно в уголке, никого не трогал, особо не отсвечивал, но посмел ничего не записывать, а к концу урока вдобавок откусил печеньку. Я решила жестко его приструнить: «Что ты себе позволяешь? За дверь!» Потом он жаловался своей классной: «Это что за шизанутая женщина пришла к нам географию вести?»
Я держала оборону года два. Очень долгое время мне казалось, что злая училка — это правильно
Я думала, что только так и можно выжить в школе. Позже мне перестало нравиться, что дети меня боятся: никто не оставался поболтать со мной после уроков, никто не задавал дополнительных вопросов, хотя я молодой педагог, вроде как должна быть с детьми на одной волне. Я немножечко поубавила свой пыл и попробовала пообщаться с детьми. Если что-то произошло — перестала кричать, выгонять за дверь. Даже если, допустим, мальчик ударил девочку, я спокойно разбираюсь, что случилось, и объясняю, почему это неправильно:
— Василий, где твоя мама работает?
— На складе маркетплейса.
— А вот представь, Василий, приходит на склад Анатолий, и он очень недоволен, что твоя мама слишком долго выдает ему посылку. Он злится и дает ей смачного леща. Придет твоя мама домой с синяком на щеке и будет горько-горько плакать. Что ты почувствуешь?
— Да я этому Анатолию вообще на-на.
— Не что ты сделаешь, а что почувствуешь? Плохо тебе будет? Разве заслужила твоя мама удары? А каково будет маме Тани? А если бы я сейчас пошла к Инне Витальевне, нашему завучу, и дала бы ей в морду за то, что она поставила мне шестой урок? Что стало бы с миром, если бы все дрались, когда чем-то недовольны?
Примеры с близкими людьми всегда действуют безотказно. У детей сразу внутри что-то включается, просыпается эмпатия. Если при разговоре получается вызвать сильную эмоцию, дети это запомнят. Обычную морализаторскую лекцию не вспомнят никогда.
Дети слышат и понимают меня только тогда, когда я говорю с ними на одном языке. В первые годы работы в региональной школе мне выдали кадетский класс: 25 пацанов, которые начинают урок с криков, а должны со «Здравствуйте, товарищ учитель». У меня абсолютно никак не получалось выстроить дисциплину, что бы я ни делала.
Когда стало уже невыносимо, я сказала: «Всё, я умываю руки. Петров, иди сам вести урок географии»
Естественно, я думала, что он откажется. А он такой: «Ну давайте». Встал, пошел к доске, включил презентацию — понятно, что корявенько, — начал что-то читать. Я села на его место и стала бесцеремонно перекрикивать, толкать соседа по парте: «Тикток открывай, что застыл. Сейчас видосы листать будем». Короче говоря, я вела себя как типичный ученик — как они все. Остальные тут же подхватили, поднялся гул, бедного Петрова никто не слушал. После у меня более-менее наладилось общение с этим классом. Конечно, их поведение не стало безупречным, но появились просветы. Скорее всего, Петров объяснил ребятам, каково вот так стоять перед классом, а мальчишки были совестливыми и поняли его.
Не нужно бояться доступно объяснять детям, что они делают не так, за что их ругают, почему звонят родителям. Можно передразнивать их, но, разумеется, по-доброму, использовать их же сленг: «Это она сейчас что сделала? Она сейчас сказала не как учительница географии? Обалдеть!»
Как-то одному из кадетских мальчишек я поставила тройку в четверти. Он расстроился:
— Мария Денисовна, за что? Я всё делаю.
— Ты же у нас собрался сдавать экзамен по географии. Но на моих занятиях ты как себя ведешь?
— Да я сдам. Я сдам сто процентов.
— Ну давай поспорим на что-нибудь.
— Если я сдам, вы набьете со мной парную татуировку. Любую выберете и набьете.
— Договор, но только если сдашь на максимум. Пишешь без ошибок — идем бить татуировки.
Он действительно начал слушать, отвечать и записывать на уроках, ходить на дополнительные занятия. Я уже запереживала, что реально придется идти с ним в тату-салон. И в итоге он очень хорошо сдал. Правда, всего лишь одного балла не хватило до татуировки.
«Я к вам подошла, потому что вы молодая и должны меня понять»
В учительской среде есть такая поговорка: скажи мне, кто твой классный руководитель, и я скажу, кто ты. Я долго размышляла над тем, что я делаю в школе: возможно, мне не хватило внимания в детстве и теперь я самоутверждаюсь за счет учеников, возможно, я стала учителем только потому, что так сказала мама. Позже я наконец поняла, в чем заключается моя миссия. Конечно, не в том, чтобы все знали географию на пятерки. Да, я постоянно повторяю детям, что география — царица наук, но главное в другом. Я учу детей быть творческими, открытыми и не париться по пустякам.
Например, мы с моим классом учимся самовыражаться. Большинство детей ненавидят школьную форму, отказываются ее носить. Я показываю, как можно быть стильными и красивыми, не нарушая дресс-код: «Хватит быть серой массой. Кто тебе мешает надеть на черные штаны вот такой ремень с бабочкой?» Кажется, что это мелочь, но дьявол кроется в мелочах. Так и развивается креативность. Если нужно что-то нарисовать, поучаствовать в конкурсе, выступить, тут же все тянут руки. Приходится делать жеребьевку, чтобы никого не обидеть.
Дети берут пример и с меня: я не только учитель, но и фотограф, видеограф. Помню, как пару лет назад я ехала в автобусе в школу на 1 Сентября и рыдала — так мне всё надоело. А потом увлеклась съемками и теперь выкладываю видео о том, как в 8:30 слушаю гимн перед первым уроком, а в 23:30 разбиваю зеркала для клипа. Ужасно жить без самовыражения: возвращаться из школы и валиться в кровать.
Я боюсь того момента, когда я стану совсем взрослой, опытной учительницей
Быть молодым педагогом, оставаться на одной волне с ребятами круто.
— Мария Денисовна, я к вам подошла, потому что вы молодая и должны меня понять.
— А почему ты не подойдешь к своему классному руководителю?
— Да она начнет что-то выяснять, разбираться, а я не хочу всего этого. Я хочу просто рассказать вам кое-что и послушать ваше мнение.
— Ну давай, погнали.
Когда я была школьницей, мне не хватало учителя, с которым можно было бы поговорить о личном. Чтобы я со своей учительницей географии обсуждала, почему меня Петя игнорит? Да ни за что. Тема отношений с парнями была за железным занавесом. Хорошо, что сейчас он рушится:
— Мария Денисовна, посмотрите, что он мне написал. Что мне ему ответить?
Конечно, в подростковом возрасте девочки больше всего любят обсуждать мальчишек. Я рассказываю им истории из своего прошлого, привожу житейские примеры — в общем, пытаюсь помочь, исходя из своего опыта. А еще многие девочки увлекаются эзотерикой, иногда они гадают и себе, и мне.
Мы часто обсуждаем отношения с родителями: вместе придумываем, как упросить маму вернуть телефон, который она отняла за плохое поведение, не ругаться за двойки и тройки. Довольно часто я повторяю детям, что нужно быть проще, учиться выдыхать, не быть идеальными. Конечно, я рассказываю им обо всех своих подвигах: и как в ларек бегала, и как двоек по математике нахватала, а потом порадовала учителя тем, что буду сдавать профиль. Я показываю, что я не идеальна, но дети всё равно меня любят. И не столь важно, как ко мне относятся родители, руководство, коллеги, самое важное — как ко мне относится ребенок. И мне очень нравится видеть, что я все-таки приложила руку к его воспитанию.
Фото из личного архива Марии
