«Пару лет назад я дико увлеклась фанфиками». Искусствовед Елизавета Лихачёва — о любимом чтении

Это мог быть нудный разговор с модным искусствоведом. Но Елизавета Лихачёва рассказала, как перечитала весь литературный фастфуд, полюбила Паустовского, возненавидела Диккенса и… увлеклась фанфиками. Слушать ее истории — всё равно что читать отдельную, очень хорошую книгу.

Горючие романы Картленд, Кастанеда для бедных и библейский Исход

Еще 20 лет назад в России не было единой базы паспортов. Вы могли получить документы в Москве, потерять их в Петербурге, прийти в ФМС за справкой и получить их на любое имя, которое придет вам в голову. В те удивительные годы я и пришла на работу в Управление информационных ресурсов ФМС.

Там тогда строили базу данных — по части миграционных услуг, визового контроля, выдачи внутренних и заграничных паспортов. Работа была важная, но очень нудная, иногда откровенно скучная.

Я развлекалась как могла. В управление пришла как-то бумага — за подписью первого заместителя директора ФМС. «В целях информационного обеспечения деятельности рабочей группы по содействию переселению соотечественников на родину распоряжаюсь…»

Дальше шесть пунктов, последние два поручили мне. Звучало примерно так:

Нормальный такой запросик. Иной бы ограничился тут отпиской: в Сети огромные массивы информации на 350 языках мира, для поставленной задачи нужен огромный штат переводчиков, нереальный программно-аппаратный комплекс… Но я решила, что какой бриф, такой и креатив. Начала работу, сперва скачала три вещи:

1. Вторая книга Ветхого Завета, Исход. Там про переселение большой группы соотечественников на родину, не так ли?
2. Статья о миграции племен внутри материкового Китая (на китайском языке, разумеется).
3. Статья о Великом переселении народов (на французском).

Распечатала всё и притаранила огромную пачку бумаги начальнику. И говорю: «Ну и что мы из этого будем сохранять? Библия, Исход, прокатит, нет?» После этого меня оставили в покое.

У меня был период, когда я читала Барбару Картленд. Одна из самых плодовитых писательниц мира, дожила до 98 лет и всю жизнь писала как не в себя любовные романы. И весьма к тому же посредственные.

В Картленд меня привлекал объем. Мы тогда снимали дачу в поселке Семхоз — полтора часа от Москвы на электричке. Брать в дорогу толстую книгу из библиотеки неудобно — и без того едешь с кучей сумок. Так что я приезжала на Ярославский вокзал, покупала книжку Картленд или в духе Картленд в мягкой обложке — и закрывала ее прочитанной, когда электричка прибывала на мою станцию. По приезде такой книжкой можно растопить печку, что я и делала.

По пути на дачу я прочитала и всю Дарью Донцову. К слову, первые романы были и правда ничего. Смешные такие, с явным подражанием Иоанне Хмелевской.

Забавно, правда, замечать, что у Донцовой из книги в книгу кочует одно и то же лирическое отступление — ода хрущевкам в Медведково и Бибирево. Они, конечно, вдали от Третьяковской галереи и консерваторий, но разве вы часто туда ходите? В общем, Агриппина Аркадьевна понимает свою аудиторию.

Что еще было в нулевых? Пелевин! Не моя тема, слишком цинично, Кастанеда для бедных

Минаев? А вот Минаев смешной! «Духless» я прочитала с удовольствием — уже работая в Музее архитектуры, в середине нулевых. У корпоративных пиарщиков тогда модным стало ходить в музеи — чтобы соответствовать. В музеи они ходили не за эстетическим опытом и знаниями, разумеется, а на закрытые тусовки. Московские музеи активно им их устраивали (потому что были нищими и хватались за любую возможность заработать).

Устраивали их и мы. Я смотрела на этих приторных и пафосных людей и понимала — у Минаева злой глаз. Описать мир корпоративных пиарщиков у него получилось максимально правдоподобно и бескомпромиссно.

«Евгений Онегин» и бронзовый Пушкин

Я недавно влипла в скандал: сказала, что завязка «Евгения Онегина» похожа на завязку «Гордости и предубеждения». Многие посчитали, что я обвинила Пушкина в плагиате.

Одна дама мне написала, что у Пушкина совсем другой сюжет. Я спросила ее: «А какой у Пушкина сюжет? Книжка-то про что?» Она мне: «Это жизнеописание Евгения Онегина».

Правда, что ли? А я (вот дура!) всю жизнь думала, что это история любви между Онегиным и Татьяной, которая не очень хорошо закончилась, потому что один — идиот, а вторая — молодая дурочка.

Почему, как мне кажется, многие с этого вскипели… Мы болезненно воспринимаем сравнение русской литературы с европейской из-за нашего бесконечного чувства самоуничижения. Нам кажется, что мы сами ничего не придумали и ничего собственно своего не написали. Когда кто-то предлагает поговорить об этом, начинаются крики.

Я вам открою страшную тайну: мало кто придумывает что-то сам

Классический английский детектив вот придумал американец. Звали его Эдгар Аллан По, если что. Шерлок Холмс не появился бы без Арсена Люпена. Именно он — первый в литературе детектив-интеллектуал, который раскрывает преступление, не выходя из комнаты и покуривая трубку. Англичан, поверьте, это никак не смущает. Потому что вопрос не в том, кто изобрел колесо, а в том, кто лучше ездит.

Почему же нас смущает даже на уровне идеи, что Пушкин мог прочитать «Гордость и предубеждение» и что-то для себя почерпнуть, вдохновиться? Джейн Остин — великий писатель, к ее сюжетам кто только не обращался.

Лично меня мысль о том, что Пушкин мог свистнуть (не утверждаю, что свистнул!) завязку у Джейн Остин, наводит только на то, что Пушкин был и остается большим общемировым писателем, который был частью европейского литературного контекста.

И я люблю его, хоть это и опасная любовь! Не зря Маяковский завещал бояться пушкинистов. Они способны убить всё живое, лишь бы никто к Пушкину не подступился и не стал, что называется, дышать на шедевр.

Что поделать, это свойство человеческого общества — выбрать себе одну великую фигуру и скакать вокруг нее, как дикари вокруг тотема. Обожание Пушкина приобретает порой такие странные формы, что к нему кажется правильным не присоединяться. Но тут важно не дать никому украсть у себя гения. Как бы слова о том, что Пушкин — наше всё, ни переходили в вопли — не отказывайте себе в том, чтобы с этим согласиться. Потому что это очевидно.

Культ Пушкина к самому Пушкину не имеет никакого отношения. Как и токсичный культ Рафаэля Санти не имел отношения к самому Рафаэлю. Он два века после своей смерти считался образцом и идеалом, который европейская живопись никогда не превзойдет. Академисты так часто напоминали об этом молодым художникам, что заставили всех возненавидеть Рафаэля. В Англии даже сложилось общество прерафаэлитов. Они стали продвигать идею, что Рафаэль переоценен, на самом деле бездарен и вообще испортил и запутал своим методом всю европейскую живопись.

А потом один из виднейших прерафаэлитов — Данте Габриэль Россетти — увидел полотна Рафаэля вживую… И понял, какой он был идиот, что поносил Рафаэля, обесценивал его. Ему ясно стало, что боролся он всё это время не с конкретным художником, а с назойливым мифом о нем.

Понимаете, нужно разделять гения и его медиаобраз. Это две разные, как правило, вещи. Любите Пушкина и вежливо шлите к чертям всех, кто рассказывает, как делать это правильно.

Паустовский без птичек и рыбок

Знаете, в чем моя претензия к ЕГЭ? Я же сдавала его в 2008 году, когда поступала на истфак МГУ. Благо тогда еще в вуз можно было поступить по внутренним испытаниям — уже через год в приемных комиссиях смотрели исключительно на ЕГЭ.

На экзамене по русскому языку мне для сочинения достался текст, написанный языком газеты «Правда» образца 1937 года. Какой-то журналист вспоминал там о своих встречах с Паустовским, на которых они обсуждали встречи Паустовского с Гайдаром.

Мое эссе выглядело примерно так: «Дорогие составители! Русская литература полна прекрасных текстов — того же Паустовского. Если вы хотите, чтобы я излагала мысли о предложенном тексте, то почему вы даете мне текст какого-то дурацкого журналиста, написанный неживым, казенным, дурацким языком? В чем проблема дать мне текст самого Паустовского? Или, на худой конец, Гайдара? Его „Голубую чашку“, например? И зачем при таком количестве прекрасных текстов, написанных на нормальном русском языке, давать школьникам с неоперившейся психикой такое барахло?»

Не знаю, сколько мне поставили баллов за это творчество. Так и не поинтересовалась.

Грустно, что Паустовский у нас воспринимается исключительно жизнеописателем птичек, рыбок и мещерских лесов. Это же дьявольская скука!

Другое дело — «Далекие годы», первая часть его биографического цикла «Повесть о жизни». Эту книгу я прочитала в 10 лет, она меня захватила, впечатлила и навсегда влюбила в талант Паустовского.

Начинается всё с похорон. Рассказчик описывает, как по мартовской распутице он приезжает на хутор к умирающему от рака легких отцу. И тут же прокручивает вспять пленку и принимается описывать свою семью, своих бабок и теток, поездку в Киев, учебу в Первой киевской гимназии, преподавателей. И это всё стелется в единый, как рушник, рассказ, поток воспоминаний и образов, который на главы поделен лишь затем, кажется, чтобы читатель мог сделать паузу и перевести дыхание.

Любовь к Каверину при непереносимости Диккенса

Каверинские «Два капитана» — одна из любимых моих детских книг. Я перечитывала ее, наверное, четырежды. По легенде Сталин, прочитав «Двух капитанов», сказал: «О! Совэцкий Диккенс!» Действительно, Диккенс. А сюжет регулярно отсылает и к Твисту, и к Копперфилду.

Притом я терпеть не могу Диккенса. Потому что это занудное морализаторско-викторианское нечто. Сюжеты Диккенса… Факт, их нужно знать. Без Диккенса не были бы написаны ни «Два капитана», ни «Гарри Поттер». Более того, без Диккенса не сняли бы «Друзей» и «Теорию большого взрыва»: их сюжет построен по лекалам «Посмертных записок Пиквикского клуба».

Но если рассматривать романы Диккенса как текст… Ну это невозможно читать. Нужно продираться через длинные описания Лондона, путь кареты по однообразным пейзажам… Я, конечно, понимаю, что за романы платили по количеству строк, но так нельзя ведь! Это какое-то небо над Аустерлицем, только еще более нудное.

На мой взгляд, любой роман Диккенса можно смело сократить в полтора-два раза — без потери качества. У него ведь чудесные есть короткие вещи — та же «Рождественская история». Понятно, что он мог писать коротко и динамично — но не всегда хотел.

Майор ВДВ против гильдии колдунов

Важное для моего поколения имя — Морис Дрюон. Автор цикла «Проклятые короли». Меня в детстве особенно впечатлил оттуда «Железный король» — роман о Филиппе Красивом и разгроме ордена тамплиеров. Хоть мне и было лет 8, я понимала, что передо мной художественная литература, а не исторический источник. Так что добирала и проверяла факты в трехтомной «Истории Франции». Но вряд ли бы я стала с ней возиться, не будь Дрюона.

В Советском Союзе такое увлекательное погружение в историю могла дать только зарубежная литература. На русском языке приключенческие романы на основе исторических событий практически не писались. Удачные попытки в этом направлении делал разве что Валентин Пикуль.

В остальном, стоило советскому писателю начать историческую книгу, получался какой-нибудь «Князь Серебряный». Или роман про попаданцев, которые чудом встречались со Сталиным и помогали ему вершить историю.

В 90-х очень постиронично и удачно, на мой взгляд, подражал такому формату Александр Бушков. Невероятно талантливый писатель, автор серии романов про майора Сварога. Читать ее я начала исключительно из-за интересного анонса на аляповатой обложке: «Полковник ВДВ против гильдии колдунов».

Под ней — палп-фикшен, похожий на мусорную литературу. Но я стала читать и неожиданно поняла, что это хорошая для своего жанра книга. Не Пушкин, не Достоевский, разумеется, но художественный мир четко выстроен, язык чистый — без жаргонизмов и откровенного треша. Последние книги серии — это, конечно, обнять и забыть, но вот первые четыре — прямо-таки отличные.

Невозможно всё время читать что-то серьезное, классику. Мы все нормальные люди — мы тоже иногда едим в «Макдоналдсе». Скучно всё время ходить в дорогие рестораны или готовить дома ужины из четырех блюд. Иногда просто хочется бургер сожрать — и не думать об этом. Бушков — очень вкусный бургер.

Его книги я сохранила и в жизни не выкину. Пусть стоят в домашней библиотеке, пока я жива.

Демоническая Тэффи и уморительный Зощенко

Был однажды опыт: в компании людей, которые не знали, кто такая Тэффи, я гуляла по главному русскому кладбищу Франции в Сент-Женевьев-де-Буа. Когда пришли к могиле Надежды Александровны, я стала читать с листа ее «Демоническую женщину». Гениальное, крайне тонкое и смешное произведение. «Вина! Вина! Дайте мне вина. Я вчера пила, и третьего дня пила, и завтра буду пить! Ну подумаешь, женщина три дня немножко выпивает. А каков эффект?»

Впервые этот текст я увидела в конце 80-х в сборнике «Русская сатира XIX–XX веков». Редкое было издание.

Наша сатира рубежа веков и первой половины XX века мало кем осознана на уровне. Это важное явление, из которого вышли впоследствии обэриуты, Самуил Яковлевич Маршак, Олег Григорьев.

Из главных наших сатириков относительно известен только Зощенко — потому что в свое время не эмигрировал и получил тем самым возможность издаваться в Советском Союзе.

Для меня он начался с передачи «Будильник». Она шла по воскресеньям, в 9 часов утра (после нее начиналась передача «Служу Советскому Союзу»). Осознанно к Зощенко я пришла в юности — когда нашла у мамы сборник его рассказов. Села их читать и поняла, что хохочу над каждой страницей. Как же тонко он смеется и высмеивает. Из героев, даже самому ему глубоко несимпатичных, он лепит не подонков, а весьма милые образы в духе дель арте — итальянского театра кукол.

Вспомните «Не может быть» Гайдая: очень чуткая и правильная экранизация Зощенко. Там каждая новелла заканчивалась карикатурами из журнала «Ёж». Они были мастерски сделаны и очень четко передавали отношение писателя к своим героям как к классическим маскам дель арте.

У Зощенко есть прекрасный рассказ «Пасхальный случай». Невообразимо смешная вещь о том, как герой идет святить куличи, видит, как поп сапогом наступает на оброненный кулич, поражается этому и принимает для себя правило: «Теперь куличи жру несвяченые». Это, по-моему, яркая иллюстрация отношения нашего обывателя к традиции.

Удивительный Саша Чёрный

Из чтения нашей сатиры поняла, что и в Серебряном веке есть вещи, которые мне действительно близки. Вообще, главная моя претензия к литературе того времени в том, что она дьявольски серьезна. Это качественное, но заунывное интеллигентское нытье. Но стоит к его корпусу повнимательнее приглядеться — и оказывается, что у нас есть Саша Чёрный!

Это же потрясающе! У Чёрного есть еще стишок «Жалобы обывателя», где герой жалуется, что сын у него эсер, сестра — каретка, кухарка — монархистка, а мама — анархистка. А он — обыватель, он «просто так…». Это дико смешно. Виртуозное издевательство над политической проблематикой.

Отдельная моя любовь — переписанная Сашей Чёрным «Песнь песней». У него получилась почти поэма о том, как художник, честно следуя пергаменту, в котором Соломон описал красоту Суламифи, изваял уродливую статую.

Он нигде не отступил, как говорится, от технического задания. Глаза сделал золотыми цистернами, нос — выдающимся, как башня Ливана, пупок уподобил арбузу, смазанному медом. Вместо женственной скульптуры получилась смесь Пикассо и Арчимбольдо — «литое чудо отвратительней верблюда, медный, в шесть локтей, болван».

Очень тонко Саша Чёрный высмеял здесь тягу современников к смелым метафорам и языку, который при буквальном восприятии описывает что-то невразумительное. Он просто ткнул Серебряный век носом в главный его изъян.

Эпилог: очень (очень!) плохие фанфики

Был период пару лет назад… Я дико увлеклась фанфиками. Это было исследование. Я полтора, даже два года сидела безвылазно на заблокированном теперь «Фикбуке». Там читала народные интерпретации «Гарри Поттера», «Голодных игр» и «Сумерек».

Любимым фандомом стали «Голодные игры». А вот «Сумерки» — преступным увлечением. Писать на них фанфики — благое дело. К истории Стефани Майер есть что прибавить: она не окончена, да к тому же скверно написана. Строго говоря, «Сумерки» — сами по себе фанфик на «Гордость и предубеждение».

Фанфик вольный и неудачный. Майер писала, конечно, про вампиров, но первоисточник оказался всё равно куда более фантастическим. Потому что мужика-вампира найти нетрудно, а вот такого, как мистер Дарси, — проблема, таких не встречается в природе.

А вот «50 оттенков серого» — фанфик на «Сумерки»! Это, собственно, сложно утаить. Потому что огромный пласт фандома «Сумерек» — тексты про сложные отношения в БДСМ-паре, где Белла — сабмиссив, а Эдвард — доминант.

На просторах интернета до сих пор есть текст с такими вводными (предположительно, авторства самой Э. Л. Джеймс), едва отличимый от первой книги «50 оттенков серого». После выхода романа на бумаге этот фанфик отовсюду вычистили — но только не в русскоязычном сегменте интернета.

Я, собственно говоря, нашла его. Просто знайте, что есть сайт, на котором он до сих пор лежит. Он — «Сумерки», рассказанные от лица Эдварда Каллена. «50 оттенков серого», в свою очередь, — тот же текст, только от лица женщины, Беллы Свон, названной Анастейшей Стил. Вот такая запутанная история!

Я до сих пор читаю фанфики, но уже реже — примерно раз в три месяца. Большая часть из них — откровенный мусор. Листая их, чувствуешь себя петухом на навозной куче, который бесконечно в ней роется в надежде найти жемчужину. Мне кажется, я пару раз ее нашла. Это были действительно хорошие тексты. Есть фикрайтер, который пишет под псевдонимом «Давайте выпьем чаю», — я не знаю, кто этот человек, но тексты у него хорошие, зачастую даже гораздо более логичные, чем оригинал.

Обложка: коллаж «Мела». Фото: © Ольга Отченашева; Uuganbayar/ Shutterstock / Fotodom; издательство «Альфа-книга»; издательство «Азбука»; издательство АСТ; издательство «Иностранка»