«Я уже несколько раз лежала в психушке. Очень хорошее место»: 22-летняя Лиза — о жизни с биполярным расстройством

Лизе (имя изменено) 22 года, уже несколько лет она знает о своем диагнозе — биполярном аффективном расстройстве — и прямо сейчас находится в реабилитационном центре для психически больных людей. Мы поговорили с Лизой о жизни с БАР, а с психиатром Натальей Котовской — о том, что это за болезнь и какие у нее особенности.

«Все думали, я ленивая. Оказалось, я просто сумасшедшая»

В первый раз я пошла к психиатру, наверное, лет в 18. Не помню, у меня всё в тумане. Это часть моей болезни. Я часто не понимаю, что происходит, как идут дни. Вот, например, я в реабилитационном центре уже 58 дней, а по ощущениям — неделю. Мысли путаются, но таблетки это подавляют, и сейчас я могу более-менее нормально разговаривать.

В 18 лет я не думала о болезни и не ставила себе диагнозы — просто чувствовала усталость от жизни. То лежала по полгода, то вдруг вскакивала и вытворяла столько всего — ужас. В периоды мании у меня обычно срывает крышу, особенно когда я пьяная. В период депрессии я напиваюсь, чтобы найти хоть какие-то силы встать с кровати: мне нужен допинг, чтобы выйти на улицу.

В мании алкоголь помогает отпустить мысли, которые бесконечно вертятся в голове. А вертится их столько, что невозможно сохранять спокойствие. Планы меняются за секунду. Как-то я в очередной раз отчислилась из университета и поехала по городам, никому ничего не сказав. Мама спрашивает:

— Ты где?

— В самолете. Лечу в Питер.

А потом в Ульяновск и в Нижний Новгород.

Энергии ужасно много, а хочется еще больше. И веселья хочется еще больше. Я не могу себя контролировать: вижусь со странными людьми, прихожу в опасные места, вырубаюсь в клубах, на лавочках. Как-то проснулась в окружении шести парней: оказалось, я пыталась угнать машину одного из них. Они вытаскивали меня из машины, а я визжала и вырывалась. Эти парни привели меня к себе, чтобы я успокоилась, а утром я уже не поняла, где нахожусь.

Однажды я проснулась на асфальте. Помню, он был холодным, поэтому было приятно прилечь на него, так как я вся горела. Когда очнулась, подумала: «Всё, это крах». Но не пошла домой, а продолжила тусить.

Не могу простить себя за то, что однажды переспала с бывшим моей подруги. Причем это был мой первый раз. Они не встречались, но я знала, что у них сложная история и что подруга до сих пор его любит. Обычно я не вступаю в беспорядочные половые связи, но в периоды мании веду себя странно и всем доверяю: меня запирали, несколько раз пытались изнасиловать. У меня случаются панические атаки, когда вспоминаю что-то такое (а мне есть что вспомнить).

Мания — это не счастье. Это бешеная энергия и возможность делать всё, что приходит в голову

Я вообще перестаю думать и осознавать последствия, мне на всё плевать. Мания ощущается как наваждение. Я считаю себя гением: «Всё нормально, я просто веселая», а потом происходит что-то, из-за чего мне тошно. С 16 лет я сильно не люблю себя. Я даже общаться с собой не люблю. Не знаю, как это объяснить. Мы не разговариваем: я и мое (что это?) эго. Я не могу даже в зеркало посмотреть на себя, потому что ненавижу.

В период депрессии я просыпаюсь и просто лежу. Ничего не делаю, не ем, ни с кем не разговариваю, пялюсь в потолок и много сплю. В туалет встаю, только когда уже всё болит. Мне кажется, что все вокруг слишком активные: «Откуда у них столько сил?» Я превращаюсь в овощ. Не мою голову по две недели. Кругом бардак — очень хочется всё убрать, но я не могу, я ни на что не способна физически. На одной половине кровати разбросана груда вещей, на другой лежу я.

Раньше я постоянно ссорилась с семьей: «Вставай, готовься к ЕГЭ». А я правда не могла встать. Все всё смахивали на подростковый максимализм и плохой характер. Все думали, я ленивая. Когда пришла к врачу, выяснилось, что нет. Я просто сумасшедшая.

Что такое БАР и как оно проявляется

Рассказывает врач-психиатр Наталья Котовская:

Психическое расстройство — это не лень, не слабость и не дурной характер, а тяжелое испытание, которое сложно понять тем, кто сам с ним не сталкивался.

Биполярное аффективное расстройство (БАР) — это хроническое психическое заболевание, при котором у человека резко меняются настроение, уровень энергии и самооценка. Колебания достаточно сильные, чтобы мешать человеку учиться, работать, строить отношения. Болезнь протекает волнообразно — фазы подъема или спада чередуются с периодами относительного благополучия.

Подъем — это мания или гипомания: настроение и самооценка повышаются, человек перевозбуждается, снижается потребность во сне.

При мании подъем очень сильный: человек теряет контроль, ведет себя рискованно, иногда появляются психотические симптомы — бред, галлюцинации. Они связаны с настроением: появляются только на пике мании или депрессии и полностью уходят, когда настроение выравнивается. Причина — те же нейрохимические сбои в мозге, что лежат в основе болезни. При этом галлюцинации при БАР всегда требуют дифференциальной диагностики с шизоаффективным расстройством (ШАР). Манией можно назвать состояние, если оно длится не меньше 7 дней или приводит к госпитализации.

Гипомания мягче: подъем настроения и активности заметен окружающим, но не настолько разрушителен. Психотических симптомов нет, госпитализация не нужна. Длится от 4 дней.

Спад — это депрессивный эпизод: стойкое, дольше двух недель, снижение настроения, активности и самооценки. Появляются чувство вины, апатия, нехватка энергии, суицидальные мысли.

Бывают и смешанные состояния, когда симптомы мании и депрессии присутствуют одновременно, — например, много энергии на фоне тоски, злости, агрессии. Это особенно опасные периоды: сочетание подавленности с избытком энергии часто приводит к суицидальным попыткам.

Современные классификации выделяют три основных варианта БАР:

1. БАР I типа. Главный признак — хотя бы один развернутый маниакальный (или смешанный) эпизод в прошлом. Депрессивные эпизоды обычно тоже есть, но формально для диагноза достаточно одной подтвержденной мании.
2. БАР II типа. Чередуются гипомании (более мягкие подъемы, без развернутой мании) и тяжелые депрессивные эпизоды.
3. Циклотимия. Настроение постоянно колеблется, но ни подъемы, ни спады не дотягивают до полноценного маниакального или депрессивного эпизода. Периоды ровного настроения при этом редкие и короткие.

Отдельно выделяют БАР, вызванное другим заболеванием, и БАР, спровоцированное психоактивными веществами или лекарствами.

Люди с БАР часто склонны к зависимости по нескольким причинам:

1. Самолечение. Человек пытается выровнять состояние, «разогнать» себя в депрессии или, наоборот, заглушить поток мыслей в мании.
2. Сниженная критика и расторможенность. На подъеме растет тяга к риску. Человеку сложнее контролировать количество выпитого, меньше страха попробовать что-то новое, в том числе запрещенные вещества. В депрессии употребление может становиться формой самоповреждения.
3. Общая биология. При БАР нарушена работа системы вознаграждения в мозге — той самой, что участвует в формировании зависимости.

У БАР один из самых высоких показателей наследуемости среди психических расстройств. Но дело не только в генах: к болезни приводит сочетание факторов — генетическая предрасположенность, особенности работы нервной системы и внешние триггеры. Чаще всего болезнь впервые проявляется в молодом возрасте — примерно с 15 до 25 лет.

«Я уже пятый год учусь на первом курсе»

Психиатр выдал мне кучу тестов. В некоторых из них было по четыреста вопросов.

— Считаете ли вы себя веселым человеком?

— Нет.

— Вы часто лежите?

— Да, я часто лежу.

— Вы часто злитесь на близких?

— Очень.

— Считаете ли вы себя хорошим другом?

Проходить тесты ужасно. Наверное, мне было стыдно — видела, что все мои ответы плохие. Некоторые тесты были визуальными. Например, я смотрела видео, на которых человек что-то делает, и описывала, почему он поступает неправильно. Еще я складывала карточки с разными изображениями. Как-то меня попросили нарисовать циферблат, а я не смогла. Не знаю почему. Это же так просто.

После всех тестов и работы с клиническим психологом мне озвучили диагноз. Я им не поверила. Пила таблетки, которые мне выписали, но не верила. Я посетила семь психиатров: надеялась, что хоть кто-то скажет, что я нормальная. Но все они сказали одно и то же, и я приняла, что у меня есть расстройство.

Всего я сменила три клиники. В первой зря провела два года: врачи будто не слышали, что мне плохо, и просто отмахивались: «Держи таблетки. Через три месяца увидимся».

Я не работала с психологом, потому что мне говорили, что я обойдусь без психотерапии. Но мне нужен психолог, потому что я очень многое подавляю. Это мой способ выживать: встречать проблемы с улыбкой и не давать себе прожить чувства. Например, меня изнасиловали, а я просто убрала все эмоции, связанные с этим опытом, куда подальше. Оказалось, что так нельзя.

Две клиники были частными, а последняя, в которой я наблюдаюсь уже три года, — государственная. В частных больше денег дерут. Мне не хотелось, чтобы родители что-то оплачивали, — виновата во всем только я. Стационар стоил дорого, поэтому я сидела дома. Как-то попробовала выписанное лекарство и думала, что умру — на три дня отключилась, было тяжко.

В государственной меня кладут в отделение и бесплатно подбирают таблетки под наблюдением: если что-то не подходит, сразу убирают. Я уже несколько раз лежала в психушке. Здесь все очень добрые, милые, они прекрасно понимают, что мне плохо. Это чудесно. Очень хорошее место.

Клиники не имеют права разглашать информацию обо мне: я могу спокойно устроиться на работу, и нигде не будет указано, что у меня есть диагноз. При этом я имею право оформить инвалидность, потому что болезнь мешает мне жить. Допустим, поступаю в топовый универ, полгода отлично учусь, выполняю обязанности старосты, а потом резко падает настроение, я никуда не хожу и в итоге отчисляюсь или ухожу в академ. Уже пятый год учусь на первом курсе. Проблема, короче, в строении моего мозга. Но, если получу инвалидность, даже машину водить запретят.

Я долго не хотела принимать, что я другая. А я, честно говоря, другая. Довольно часто я ожидала, что друзья послушают мою историю и поделятся похожей. Мне казалось, ровесники чувствуют то же, что и я, попадают в такие же ситуации. Оказывается, нет. Не все подобное испытывают.

— Вы тоже видите, что за окном кто-то следит за нами?

— Нет.

Лет с пяти у меня бывают приступы паранойи и глюки. Допустим, поворачиваюсь на кровати и вижу нечто, пугаюсь, резко вскакиваю, и нечто исчезает. Обычно это длится несколько секунд и происходит ночью, в темноте, когда мозгу легче фантазировать. Слуховые глюки бывают и ночью, и днем, но в них нет разнообразия: почти всегда меня кто-то зовет.

В клинике я впервые встретила таких же людей, как и я. Это мои люди. Мне с ними комфортно, потому что они тоже не понимают других, но понимают меня. С ними я по-настоящему поверила, что у меня есть БАР. Каждые выходные мы собираемся и передаем друг другу плюшевого мишку, рассказывая о себе. Делюсь своими историями и спрашиваю:

— Вот это нормально?

— Да, нормально.

Как диагностируют БАР и как его лечить

Рассказывает врач-психиатр Наталья Котовская:

Диагноз БАР ставит только врач-психиатр. В мировой практике от первого обращения до постановки диагноза проходит в среднем от 5 до 10 лет. Дело в том, что чаще всего человек впервые приходит к врачу в депрессии, а изолированную депрессию принимают за обычное рекуррентное (повторяющееся) депрессивное расстройство. Эпизоды подъема при этом нередко остаются незамеченными и самим человеком, и врачом. Назначаются антидепрессанты, состояние на их фоне ухудшается (например, развивается смешанное состояние или необычная реакция на препарат) — и именно это становится подсказкой, что на самом деле у человека БАР.

Бывает, что врач диагностирует БАР после первого же приема. Это может быть клинически обоснованно, особенно если на приеме психиатр видит развернутый, классический маниакальный эпизод. Диагноз могут поставить сразу (или начать лечение как при БАР, чтобы облегчить состояние) и в том случае, если в прошлом были чередующиеся подъемы и спады, не объяснимые другими причинами. Если у вас остаются сомнения — обсудите их с врачом. Это нормально и, наоборот, может помочь уточнить диагноз. Если сомнения всё еще остаются, то можно обратиться и за вторым мнением.

Чтобы исключить другие причины перепадов настроения, врач может назначить дополнительные обследования:

1. Анализ крови на гормоны щитовидной железы (ТТГ, Т3, Т4): ее избыточная функция может имитировать манию, а недостаточная — депрессию.
2. МРТ головного мозга и ЭЭГ: чтобы исключить, например, опухоль лобной доли или височную эпилепсию — они тоже могут давать состояния, похожие на «качели» настроения.

Тесты для постановки диагноза не обязательны. Диагноз ставит психиатр — на основе беседы, подробного сбора анамнеза (в том числе ретроспективного: были ли в прошлом периоды избыточной активности и спадов) и оценки текущего состояния. Тесты — это вспомогательный инструмент.

• Клинические шкалы заполняет сам врач: YMRS — для оценки мании и гипомании; HAM-D или MADRS — для депрессии.
• Скрининговые шкалы (например, HCL-33 или MDQ) помогают лишь задним числом выявить возможные периоды гипомании. Подтвердить диагноз они не могут.
• Патопсихологическое исследование (опросники вроде MMPI и другие методики, которые проводит клинический психолог) нужно не для выявления БАР, а для дифференциальной диагностики — чтобы исключить другие состояния.

Основное лечение БАР — медикаментозное. Но иногда к нему может подключиться психотерапия. Она помогает придерживаться лечения, вовремя замечать первые признаки начинающейся фазы, наладить образ жизни (например, бессонница часто провоцирует манию) и лучше понимать и принимать свое состояние. Также именно психотерапия может помочь выстроить диалог с собой, в котором человек может научиться разграничивать себя и свое заболевание. А также избавиться от чувства вины, которое часто сопутствует этим состояниям.

Групповая терапия дает человеку очень важное ощущение, что он не один. Можно увидеть опыт других людей с тем же расстройством, получить поддержку и признание своих чувств, узнать конкретные техники самопомощи.

«Единственное желание — исчезнуть»

Сюда, в реабилитационный центр, меня положили после очередной депрессии. Сейчас, наверное, мое состояние улучшилось. Хотя нет, тяжело, всё еще депрессия. Ну ладно. Самый долгий период депрессии обычно длится семь месяцев, период мании — месяц, не больше. Но депрессия накатывает постепенно, а мания — сразу. Мания — всегда взрыв.

Здесь врачи подбирают мне таблетки, со мной занимается психолог, а еще я хожу на физиотерапию. В психушке все меня любят и заботятся обо мне. Правда, иногда у меня случаются панические атаки. Самая ужасная произошла, когда ко мне спонтанно пытались кого-то подселить: я не могла дышать, что-либо сказать, меня всю трясло. В итоге все быстро подсуетились и нашли мне новую палату, где я живу одна.

Меня триггерит, когда забирают мое спокойное место. А спокойное место здесь тяжело найти: повсюду камеры, кто-то ходит постоянно, врачи следят за тем, как я глотаю таблетки, исправно хожу на завтрак, обед и ужин. Мне даже нельзя гулять по территории без сопровождающего. Тяжело.

Мне очень хочется побыть одной, поэтому иногда я прячусь — например, под кроватью. Как-то спряталась в шкафу — они тут такое устроили: повсюду ищут, у всех истерика. Врачи заглядывают в стеклянное окошко двери — меня нет, наверное, куда-то вышла. А потом заходят в палату и видят записочку, которую я оставила на кровати: «Я в шкафу, меня не трогать». В итоге меня, конечно, нашли: я укрылась одеялком и уснула на подушечке. Меня заставили вылезти из шкафа и спать только на кровати.

Когда чувствую, что не могу справиться, сама прошу положить меня в клинику. Иногда мне не хочется жить, просто неинтересно. Не знаю, как объяснить. Я ничего не чувствую, и единственное желание — исчезнуть, испариться как-нибудь. Но обычно я стараюсь собраться с силами ради близких.

В первый раз мысли о том, чтобы покончить со всем, появились очень давно. Первая попытка была в 16 лет. В итоге я осталась жива, только навредила своему здоровью. А в прошлом году я тщательно продумала план и уже всё приготовила, но вовремя позвонила в больницу: «Всё, давайте кладите меня». Потом мать обо всем узнала и, наверное, очень испугалась: мой дядя так и ушел из жизни. Но мы никогда не обсуждаем мои мрачные мысли. Мама избегает этой темы и делает вид, что ничего не происходит.

Сейчас я хочу жить, потому что общаюсь с одним мальчиком, который мне нравится. Хочется проводить с ним время, а это уже какое-то желание, благодаря которому жить тоже хочется. Когда желаний нет — просто пустота… Я постоянно думаю: «На хрена мне дышать?» Но я не рассказывала врачам о своих мыслях, иначе бы меня упекли в жесткое отделение.

Чем опасно БАР и какие могут быть последствия, если не лечиться

Рассказывает врач-психиатр Наталья Котовская:

Без лечения БАР действительно опасно — и для жизни, и для будущего человека. В мании из-за потери критики человек становится импульсивным: рискованное поведение, в том числе сексуальное, иногда поступки, которые потом оборачиваются серьезными последствиями и психологическими травмами.

В депрессии — упадок сил вплоть до невозможности себя обслуживать, и это бьет по учебе и работе. Каждая новая фаза снова разрушает то, что человек успел восстановить в ремиссии: отношения, работу, стабильность. А истощение психики и отсутствие лечения резко повышают риск суицида.

Именно поэтому так важно не оставаться без терапии: при лечении течение болезни выглядит совершенно иначе.

«Мама — единственная моя лучшая подруга»

Папа и брат до сих пор не верят, что у меня есть диагноз. Это моя вина: я стараюсь не показывать свои чувства, чтобы не сделать им больно, неприятно. Но папа поддерживает меня во всем: мы каждый день переписываемся, он даже навещает меня в реабилитационном центре. Он видит, что здесь всё строго, и начинает думать: «Просто так сюда бы не отправили». И это правда: здесь очень тяжелые люди. Я обожаю папу. Рада, что мы начали общаться, пусть и из-за психушки.

А брат перестал со мной общаться. Он считает, что я всё выдумываю. По его мнению, я поверхностный человек, не способный ничего понять. Его раздражает, что я читаю Джейн Остин, а не Чака Паланика, он называет меня шлюхой и жирной. Из-за него я сильно похудела и весила 45 кг, но он продолжал обзывать меня толстой. Это жуть.

Мама очень долго не принимала, что у меня БАР. Еще когда мне было 16, мои подруги пытались убедить ее, что у меня проблемы с психикой и меня надо отправить в клинику. Она не верила. Мама нервничает и волнуется из-за того, что не может меня понять. Ей очень сложно: она так хочет меня понять и не может. Я пытаюсь отправить ее в группу, где учат, как жить с нами, но она отказывается. Мама всё время говорит: «Нам нужно с тобой сплотиться» — и ничего для этого не делает. Смысл?

Маме не нравится, что я лежу в психушке. Она пишет: «Лиз, возвращайся». Ее нельзя оставлять одну. У нас полно животных — три собаки, три кошки, змея. Они разносят дом и воют. С животными нужно много гулять, а дома — постоянно убираться, потому что везде куча шерсти, прям жесть. Мама не такая уж и молодая, ей тяжело справиться со всем самостоятельно. Тем более она постоянно куда-то уезжает, и кто-то должен оставаться дома, чтобы за всем следить. Обычно дома сижу я.

Можно сказать, я играю роль домохозяйки: наливаю маме водичку с лимоном, варю кофе, какао, картошечку жарю ей. Но она не замечает, как я за ней ухаживаю. Она немного похожа на эгоистку. Сейчас мать — моя больная тема.

Раньше мы были лучшими и единственными подружками: тусили вместе, гоняли по барам, всё друг другу доверяли. У нас даже татухи есть парные. Я знаю всё о ее личной жизни, все секреты, абсолютно все, и многие из них тяжелые. Обычно детям такое не рассказывают. Я уже не могу воспринимать ее как маму, потому что мать — это немного другое. Когда столько знаешь о человеке, он теряет авторитет.

Я была для мамы спасателем и психологом. Это было сложно, потому что я не успевала думать о себе

В принципе, так со всеми людьми: у меня какой-то инстинкт срабатывает — сразу помогать. Сейчас вот с наркоманом из клиники общаюсь, помогаю ему бросить.

Мама никогда не приезжает ко мне в клинику. Сюда ездить нереально: на автобусе, наверное, часов пять. Когда меня кладут, месяц мама меня не трогает, поддерживает, а потом забивает на меня. Маме не хочется разбираться с моими проблемами, ей нужно разбираться со своими. Через меня, естественно. С ней очень сложно общаться, она дико вспыльчивая. В этом году ей совсем сорвало крышу.

Этим летом она рассталась с отчимом. Однажды он ударил меня, и мама стала угрожать, что выгонит его. Позже выяснилось, что он и ее избивал. Сейчас она уже встречается с 35-летним мужчиной. Мама — крутая девчонка, но последний год я постоянно терплю ее истерики. Каждый вечер она рыдает и жалуется, что я совращаю ее парня:

— Ты его клеишь.

— С чего ты это взяла?

— Ты предложила ему конфеты.

А мне на него плевать, он как человек — говно. Когда мама плачет, он такой: «Мой дед в танке горел — вот это проблема». Я на него ору до безумия. С чего мама взяла, что он мне интересен?

Этот человек испортил наши отношения: последние пару месяцев мы с мамой мало общаемся. На самом деле для меня это даже хорошо, потому что мама часто мной манипулирует. Одним тоном или взглядом она может заставить меня делать что угодно. Например, сейчас она несет какой-то бред:

— Давай заведем с тобой ребенка. Я очень хочу ребенка, но запишу его на тебя, потому что мне уже 50. Это будет как бы твой ребенок, а я стану бабушкой.

Это вообще пипец какой-то. В общем, с такими проблемами мы разбираемся.

Но мама — единственная моя лучшая подруга. Я потеряла всех друзей. Больше всего я жалею об этом. Я то летела к ним на всех парах в манию, то пропадала в депрессию, всех игнорировала, обижала, кричала и творила ужасные вещи. Они устали терпеть мои выходки. Были тяжелые периоды, когда я переставала пить таблетки. Без таблеток я не способна общаться нормально. Таблетки пить всю жизнь.

Общаться с человеком с БАР — всё равно что каждые полгода общаться с абсолютно новым человеком. Если, конечно, он не лечится. Его нельзя по-настоящему понять, потому что он сам себя не понимает.

Мне тяжело было принять, что я плохой друг. Но, оказывается, есть причина. Это болезнь, а не я. Хотя я не знаю, кто я, потому что каждые полгода мое мнение меняется. Я совершала много ужасных вещей, и мне очень стыдно. Но сейчас я их отпускаю, потому что иначе не смогу жить. Я не могу себя винить вечно. Мне нужна нормальная жизнь.

Как общаться с человеком с БАР и можно ли окончательно вылечить расстройство

Рассказывает врач-психиатр Наталья Котовская:

Поддержка близкого с БАР — это сочетание тепла и четких границ. В депрессии важно не давить и не отделываться «токсичным позитивом» вроде «соберись, всё же хорошо», надо бережно помогать конкретными делами. В мании — мягко, без открытого конфликта, удерживать человека от рискованных поступков, а при признаках психоза вовремя обращаться к психиатру.

Очень важно, чтобы близкие сами прошли психообразование — то есть разобрались, как устроена болезнь

Это помогает отделять человека от его симптомов, не скатываться в созависимость и роль вечного «спасателя». Так сохраняются и психика пациента, и силы самих близких.

Полностью вылечить БАР нельзя — это хроническое заболевание, в большинстве случаев поддерживающая терапия нужна пожизненно. Но при грамотно подобранных препаратах (нормотимиках, антипсихотиках и антидепрессантах) болезнь хорошо контролируется: человек может выйти в стойкую ремиссию и вернуть полноценную жизнь — учебу, работу, отношения. Прогноз зависит не только от самих таблеток, но и от того, насколько человек следует рекомендациям врача по образу жизни.

Ссылка в начале текста — на блог Натальи Котовской в Instagram* (соцсеть заблокирована в РФ и принадлежит компании Meta, признанной в России экстремистской).

Обложка: коллаж «Мела». Фото: © SUPER FOX, Rubanitor / Shutterstock / Fotodom