«После „Повелителя мух“ я впервые столкнулся с депрессией»: парни — о книгах, которые их поломали

Когда на «Меле» вышел почти такой же материал, но с монологами девушек о книгах, которые их подкосили и внушили им неправильные идеалы, нас попросили поговорить о литературе и с парнями. Получите! Кажется, молодые люди о ломающих книгах даже интереснее говорят. Надрывнее, что ли.

«Недолгое счастье Фрэнсиса Макомбера», Эрнест Хемингуэй, — о потере мужского стержня

Владимир, 25

Лет в 17–19 я поглощал американскую литературу тоннами, а точнее, галлонами. Моим любимым рассказом старины Хэма было «Недолгое счастье Фрэнсиса Макомбера». Если очень вкратце: американцы Фрэнсис и Маргарет, семейная пара, приезжают на сафари в Африку. Фрэнсис в отношениях несчастлив: жена его не любит и манипулирует им, потому что знает, что Фрэнсис слишком слаб, чтобы бросить ее. Ситуация ухудшается, когда муж в страхе сбегает ото льва во время охоты. После этого Марго изменяет ему в соседней палатке с их проводником. Фрэнсис жалок — и в своих глазах, и в ее, и в глазах нового любовника.

Фрэнсис осознаёт, насколько его жизнь ужасна. Он намерен всё изменить: снова идет на охоту, убивает буйвола, чувствует восторг. К нему приходит понимание: никаких манипуляций, теперь он будет хозяином своей жизни. А Марго, почувствовав, что Фрэнсисом больше манипулировать не получится, убивает его якобы случайным выстрелом в спину.

За 15 страниц Хемингуэй объяснил очень важное: никогда нельзя терять мужской стержень. А если его еще нет, нужно его взрастить. Люди в жизни появляются и так же благополучно из нее исчезают, но даже в самый сложный момент у тебя есть человек, на которого можно положиться, — это ты сам. Поэтому никому нельзя позволять помыкать собой, должно быть чувство собственного достоинства. У меня оно есть.

«Ужастики», «Таня Гроттер» и «Сумерки» — для чувствительных и честных

Михаил, 29

Мне всё детство подсовывали истории, где добро побеждает зло. Куча сказок, хоббит, Алиса из Страны чудес… Эти слащавые истории меня в какой-то момент начали раздражать. И вот мама стала мне покупать цикл «Ужастиков» Роберта Стайна — мне вручали новую книжку из серии каждый раз, когда мы куда-то ехали на поезде или просто уезжали на долгое время.

Я помню всего две книжки, хотя, кажется, прочитал я их 20–30. Первая — про мальчика, который научился летать (не могу вспомнить название). Другая — «Оборотень из болот». Чем хороша эта книжка, кроме того, что главные ее герои — подростки, переживающие все трудности пубертата, одиночество и сложности в отношениях с другими, так это финалом. В нем — самый прикол. Простите за спойлер: главный герой становится оборотнем.

Раньше, какие бы истории про вампиров, оборотней, зомби я ни читал, всегда добро побеждало условное зло — это самая распространенная схема повествования, христианская. А здесь главный герой становится оборотнем, но не злым — это просто его природа. Меня поразило это, и «Ужастики» первыми в моем читательском опыте разбили дихотомию добра и зла и показали: привычно злое может быть добрым. Невероятная революция в теме борьбы света и тьмы.

Второй в моем списке будет «Таня Гроттер». Я читал ее в периоды, когда нужно было ждать новые части «Гарри Поттера» — первого по значимости произведения для меня. Я читал «Гроттер» и злился, безумно раздражался, мне вообще ничего не нравилось. Это худшая книга, которая может быть на планете Земля. Я думал, что ничего более ужасного, неинтересного, безвкусного и гадкого просто не написать.

Но… с погружением в эту историю я учился терпению и принятию. Я понимал, как взаимодействовать с миром, который мне катастрофически не нравится

Наконец, на меня повлияли «Сумерки». Бабушка, заметив мое увлечение «Ужастиками» и вампирами, подарила мне книжку, которую ей посоветовала в маленьком книжном магазине продавщица. Это были «Сумерки». Я просто сошел с ума от этой истории. Я понял, что я очень чувственный и влюбчивый делулу, и Белла стала идеальным воплощением моего второго «я».

«Бумажные города» и «Повелитель мух» — первый опыт депрессии

Ростислав, 25:

Расскажу про две книжки. Первая, повлиявшая на меня в плане отношений, — «Бумажные города» Джона Грина. Мне было лет 11-12, когда я ее прочитал. Помню, как долгое время после нее страдал: она создавала идеалистичный пикси-герл образ того, как должны выглядеть подростковые отношения и чего вообще стоит ожидать от девушки, — спонтанности в духе американской юношеской романтической драмеди. Каких-то приключений. А парень, главный герой, в этой истории был, скорее, функцией.

«Бумажные города» долгое время не оставляли меня в покое и мучили тем, что у меня в жизни всё не так. Я чувствовал, насколько несчастен на контрасте с персонажами. Поэтому «Бумажные города» стали главной книгой, которая создала в моей голове некорректный образ того, как должны выглядеть отношения, и задала странный ориентир, которого придерживаться бы не хотелось…

Вторая книга, которая жестко на меня повлияла в подростковом возрасте, но уже в другом направлении, — «Повелитель мух». Ее я прочитал тоже лет в 12, летом, когда лежал в кровати несколько недель с травмой. Помню, как эта книга пробирала до мурашек. Из-за нее я не мог спать неделями, у меня несколько месяцев были проблемы с кошмарами. Кажется, тогда я впервые столкнулся с депрессией: в детском возрасте я просто провалился в пучину тьмы, не отпускающую долгое-долгое время.

Книга была пугающе завораживающей, и я вообще не мог от нее оторваться, хотя чем больше я ее читал, тем больше мне не хотелось продолжать. Это был первый случай, когда я выпал из наивного детского мира и столкнулся с тем, насколько в жизни всё может быть куда более жестоким.

«Красный смех» Андреева и «Компромисс» Довлатова — смеяться можно всегда?

Даниил, 27

В детстве я каждое лето проводил у бабушки в деревне на Ставрополье. Из развлечений — три телеканала, утки с курицами, велосипед и сельская библиотека. С возрастом я всё чаще выбирал последнее, игнорируя остальное. Читал всё подряд, но особенно тянуло на ужасы (скорее «страшилки»). Причем любил я даже не Стивена Кинга или Лавкрафта, а самые дешевые бульварные рассказы в пестрых обложках. Обычно на них рисовали скелеты и замки. Всё это богатство я тащил с собой из Москвы. И запасы книг быстро заканчивались.

И вот лето, мне 12, я иду в сельскую библиотеку за чем-нибудь «эдаким». Про вампиров или оживших мертвецов — классика жанра. Библиотекарь устало смотрит на меня (вся библиотека — это несколько стеллажей) и сообщает, что из страшного у них есть только «Красный смех» Андреева.

— Реально страшно? — недоверчиво уточнил я.

— Реально страшно, — ответила библиотекарь.

Это было реально страшно.

Еще из «перепахавшего» в моем списке — Довлатов и его «Компромисс».

Это первая книга автора, которую я прочитал после знакомства с его биографией. От такого человека ожидаешь надлома и тяжелой рефлексии. В «Компромиссе» всё это есть: человеческие истории, слабости и повседневный абсурд. Но при этом я смеялся почти всё время.

Довлатов дает нам почитать пропагандистскую заметку, которую написал, а потом — реальную историю, за этой заметкой стоящую. Обычно они вообще не связаны. При этом ясно, в каких обстоятельствах всё это написано и какой ценой дается такая интонация.

Сергей Довлатов преподал мне очень ценный урок: смеяться можно всегда. Юмор помогает встретить все трудности с достоинством. Этим я пользуюсь до сих пор.

«На Западном фронте без перемен» и «Искра жизни» Ремарка — о выборе жить

Михаил, 25

Когда мне было лет 14–16, я зачитывался Ремарком. Все любят его читать из-за чувства любви на надрыве, как в «Ночи в Лиссабоне» или «Триумфальной арке». Да, это круто, классно и так далее. Но я открыл для себя другие его произведения, и то, что меня вдарило и вжарило, — «На Западном фронте без перемен».

Меня поражало, как в условиях полнейшего ужаса, мрака, месива, убийств и прочего люди, просто держась за дружбу, веселятся и никогда не падают духом. Чувствуют, будто живут той же жизнью, что и те, кто не находится на войне.

Первая половина книги веселая: хы-хы, хи-хи, ха-ха, мы тут сидим и щелкаем вшей на войне, но к финалу все герои по одному умирают. И это опустошает с каждым разом всё сильнее. Умирают они слишком тихо, жестоко и очень обидно. По мне это сильно ударило.

И еще у Ремарка мне запомнилась «Искра жизни» — о концлагере. Замечательное произведение о твердости человеческого духа, где тоже есть ремарковская любовь, но перенесенная в условия концлагеря — без каких-то классных, атмосферных случайных встреч. Это любовь, зародившаяся без какого-либо даже телесного контакта между людьми, просто — украдкой и тихими разговорами. На меня эта книжка «окувалдывающе» повлияла. Просто из-за осознания, что люди могут не сдаваться. Никогда вообще. И продолжать жить, выживать и строить отношения.

«Если однажды зимней ночью путник», Итало Кальвино, — о путешествиях во времени и текстах

Георгий, 23

Давайте сначала про сюжет: Читатель (главный герой) пытается дочитать книгу, которая в определенный момент обрывается (неужто брак?), и встречает девушку Людмилу (Читательницу). Их страсть к литературе взаимная.

Вместе они путешествуют по литературному лабиринту, становясь персонажами десяти сюжетов самых разных жанров. Каждое произведение, внутри которого они оказываются, обрывается на самом интересном месте. В финале герои, погруженные в атмосферу литературных поисков, осознают ценность самого процесса чтения и обретают друг друга.

Роман я прочел в университетские годы (в 20) и после просидел час в темноте, ощущая всё и испытывая ничего. Чудесный текст, в котором двое возлюбленных физически находят и теряют друг друга: они прыгают из реальности в реальность, из одного литературного жанра (конкретного региона или эпохи) в другой. Завершающая сцена, когда все версии главного героя сосредотачиваются в библиотеке и произносят свои монологи, меня добила.

Для контекста: кончался курс всемирного чтения, и финальный семестр, затронувший вторую половину XX века, вела моя научрук — специалист в жанровой литературе. С ней мы еще скрафтили классный диплом о другом (ультрасовременном) постмодернистском произведении — «Властитель мой и господин» Франсуа-Анри Дезерабля.

Думаю, чтобы выжить на филфаке, надо обрасти броней, иначе сойдешь с ума. Вместо интенсивного проживания книг ты должен просто исследовать сюжеты, но и такой утилитарный подход опасен — может наскучить, — поэтому ты находишь любимчиков (в принципе, универсально для любой области). Для меня любимчиком стал Кальвино. Я прочел не один его роман — для фанатов Таро, мистики и эзотерики рекомендую «Замок скрестившихся судеб».

Но вернемся к нашему «Путнику». Отчасти я это уже проговорил: когда твой мир окружен книгами, ты постоянно путешествуешь во времени и пространстве, как Доктор Кто, примеряя новые маски и пытаясь с героями решить конфликт. Это ризоморфный лабиринт (то есть без четкого начала и конца), где в какой-то момент можно встретить несколько версий себя самого. Ты начинаешь книгу, будучи одним человеком, затем внезапно останавливаешься на точке (эпизоде), где можно сопоставить себя с персонажем или ситуацией, в которой он оказался, и думаешь: «О, это же я лет пять назад» — тут-то и доходит, что ты прошел некий путь и изменился, но неясно, в какой момент ты стал другим (пять лет назад или сейчас, только когда ты это осознал).

Особенно проникаешься сутью, если находишься на пороге чего-то, например оканчиваешь учебу и готовишься к переходу во «взрослую жизнь», и не понимаешь, что делать с этим страхом, как строить будущее, балансируешь мысленно между великим и бесполезным. Да, искусство не обязано тебя чему-то учить, но если ты доверишься и прислушаешься…

«Жизнь и судьба» Гроссмана — первые осознанные слезы

Иван, 23

С трудом далась, но очень сильно повлияла на меня «Жизнь и судьба» Василия Гроссмана. Это первая книга, над которой я осознанно плакал. Не мелочно — потому что узнаешь в герое себя, — а я прям… гуманистически, что ли? От осознания великой трагедии 1940-х, осколки которой впились в наши ДНК.

Очень страшен и мучительно долог эпизод в концлагере, где Софья Осиповна Левинтон берет за маленькую исхудавшую ручку мальчика Давида, вместе с ним шагает в газовую камеру, провожает эту несчастную безгрешную душу на тот свет.

Обнаженные, испуганные люди, которыми до отказа забита комната, которых медленно покидает жизнь, белый свет, нервные реплики ни о чем, последние слова впустую — по уровню изобразительности трагедии это как «Последний день Помпеи» Брюллова, только страшнее. Потому что источник смерти — не вулкан, а люди — такие же, господи, как и мы, люди из плоти и крови.

Финальный штрих эпизода, который прям напополам рассекает за чтением, — последние слова Левинтон: «Я стала матерью». Тут цензурные слова подобрать трудно, чтобы описать, насколько это, как по мне, сильно. Так что в завершение будут общие слова: выдающаяся книга и выдающийся писатель.

«Вечер у Клэр», Гайто Газданов, — о раздвоенности мужского сознания

Алексей, 24

Сегодня сложно представить, что фамилии Газданова и Набокова в 1930-е писали через запятую — это были два главных молодых писателя русской эмиграции. В отличие от эстета и фантазера Набокова, Газданов писал почти автофикшен — и материала у него было достаточно. И именно этой «честностью» прозы Газданов, думаю, подкупает юного читателя — и меня подкупил.

Хотя в «Вечере у Клэр» нет как такового сюжета, здесь есть всё, что нужно подростку или молодому взрослому: Гражданская война (главный герой воюет за белых, потому что «они побеждаемые»), любовь к женщине, с которой ты быть не должен, «собачья жизнь» и постоянная перемена мест.

Но главное, в чем преуспела газдановская психологическая проза, — она ярче любых других книг демонстрирует «раздвоенность» мужского сознания. Герои писателя (и Николай в «Вечере у Клэр») постоянно разрываются между хемингуэевской любовью к жизни и меланхолией французских символистов, между низким и высоким — в искусстве, друзьях, женщинах.

И только в прозе Газданова это кажется не багом, а фичей — от этого становится немного легче.

«Ромео и Джульетта» Шекспира — неправильный пример романтических отношений

Денис, 25

Когда я читал ее, мне казалось, что в пьесе показан адекватный паттерн романтического поведения — очень возвышенный, полный перипетий, душевных страданий. Вы оба — молодые, чувственные и романтичные, и у вас всё хлещет через край. Естественно, в этой истории опускается вся правда жизни XXI века, с бытовухой… И что с парочкой Ромео и Джульетты стало бы, если бы они оставались вместе спустя 20–30 лет?

Мне кажется, я долгое время жил по примеру Ромео или Джульетты. Для меня всегда была важна романтика, и всё в ней и в отношениях должно было быть красивым и возвышенным.

В неменьшей мере, кстати, на меня повлияла обложка книги: у меня было очень красивое издание, где на обложке была картина по сюжету пьесы — Ромео карабкается на балкон к Джульетте. Это лишь подлило масла в огонь моего подросткового максимализма в любви.

Какое-то время я жил именно с таким паттерном, а потом он, естественно, поменялся: суровая жизнь оказалась правдивее «Ромео и Джульетты», а книга подарила мне травмирующий в контексте отношений опыт. Но я до сих пор ее очень люблю, ценю и обожаю. Просто очень вовремя я от этого паттерна отошел.

Бонус

Филипп, 26

«Меня формировал Человек-паук в 10–12 лет. Не вижу ничего плохого в этой ролевой модели».

Обложка: © U__Photo / Shutterstock / Fotodom