«Я был как Страшила, которому вставили мозги»: архитектор Олег Карлсон — о книгах и их влиянии на нашу жизнь
«Три поросенка» тоже в списке
Олег Карлсон — архитектор-правдоруб, который смотрит на миллионные чертежи домов и дизайнерские планировки квартир и разносит их в пух и прах. А еще Карлсон — гендиректор «Внутри», одного из самых модных и смелых московских театров, куда почти не достать билетов. Без лишних слов вашему вниманию…
Книжная полка Олега Карлсона
«Хотя я по-всякому пытаюсь: от барокко до барака»
«Мертвые души» — наше всё. Любимая мертвая душа — Собакевич. Вот, послушайте:
«Посреди виднелся деревянный дом с мезонином, красной крышей и темно-серыми или, лучше, дикими стенами, дом вроде тех, какие у нас строят для военных поселений и немецких колонистов. Было заметно, что при постройке его зодчий беспрестанно боролся со вкусом хозяина. Зодчий был педант и хотел симметрии, хозяин — удобства и, как видно, вследствие того заколотил на одной стороне все отвечающие окна и провертел на место их одно, маленькое, вероятно понадобившееся для темного чулана. Фронтон тоже никак не пришелся посреди дома, как ни бился архитектор, потому что хозяин приказал одну колонну сбоку выкинуть, и оттого очутилось не четыре колонны, как было назначено, а только три. Двор окружен был крепкою и непомерно толстою деревянною решеткой. Помещик, казалось, хлопотал много о прочности».
«Мертвые души», том I, глава V.
Понимаете, какой бред? И мы до сих пор в его власти! До сих пор большая проблема архитектуры — борьба зодчего с заказчиком. У одного образование, у другого деньги. Деньги, как правило, более весомый аргумент. Отчего вместо домов получаются уродцы с намеками на архитектуру.
Бывает и наоборот: зодчий побеждает, причем безоговорочно. И строит дом, в котором совсем не видно его хозяина. Это прямо-таки тенденция. Неслучайно сейчас большой спрос на готовые дома — люди сразу отказываются от влияния на внешний вид своего жилища.
Меня заказчику продавить трудно, но вот настроить на эксперимент… Боже мой, я на это падок. Конечно, можно быть строгим архитектором, который пытается железной рукой привести всех к коммунизму, — но зачем? Зачем, когда есть совместное творчество, от которого получаются офигенные дома?
Мне говорят как-то: «Давайте сделаем боулинг. В морском стиле». Жесть, делаем! Шары в этом боулинге в итоге выкатывались из пушек, а вместо окон были иллюминаторы. Классно получилось — хотя вся задумка строилась от того, что заказчику подарили две яхты, красивые модели с парусами, из хорошего дерева. Их просто нужно было встроить в интерьер.
Люблю заказчиков, у которых горят глаза, бурлит фантазия и есть четкое понимание, чего хочется. Есть вот заказчики, которые хотят многого, но не понимают, чего конкретно. Приходят и говорят: «Сделайте так, чтобы я испытал оргазм». Помилуйте, я что, из лиги сексуальных реформ? Но, так и быть, повинуюсь, делаю семь вариантов, показываю один за другим. Оргазм всё никак не приходит. Хотя я по-всякому пытаюсь: от барокко до барака.
Такой заказчик — закрытая, конечно, книга. Но раскрыть ее в итоге — такой кайф! Мне кажется, я потому и стал в разы меньше, чем в студенчестве, читать, когда стал профессиональным архитектором. Потому что каждый заказчик — это отдельный рассказ, отдельный роман, отдельный поиск, киносценарий.
Я профдеформирован, и помещиков из «Мертвых душ» представляю своими заказчиками. Люблю Собакевича — даже несмотря на то, что дом у него… обнять и плакать. В нем ценна индивидуальность и стремление наполнить ею пространство вокруг — без опоры на моду и на то, что говорит зодчий. Этому у него можно поучиться.
А еще, вы, наверное, удивитесь, но учиться можно и у Коробочки. Потому что дом у нее — своего рода дача из 60-х, куда свезли из квартиры старую мебель. Коробочка над ней трясется, ситцем обкладывает, использует по назначению — даже не понимая, скорее всего, эстетических достоинств этой мебели.
Многие наши соотечественники такого накопительства стеснялись. Из-за этого в 60-х, когда людей стали расселять в хрущевки, куча красивой, великолепной мебели отправилась на свалку. Чешские стулья, хоффмановские гарнитуры, высокие шкафы, которые в собранном виде не пролезали в дверные проемы хрущоб… Целый слой культуры был утрачен.
О чем я жалею — погубил по молодости бабушкин шифоньер. Он был потрясающий, в стиле бидермейер. А я начитался книг Ле Корбюзье и Миса ван дер Роэ — и под впечатлением от их конструктивизма этот шкаф просто разобрал на полки, не желая маяться с реставрацией.
«"Три поросенка» — чтобы дом ветром не снесло, «Винни Пух» — чтобы жопа в дверях не застряла»
Моя бабушка Божена очень радела о воспитании в ребенке вкуса. С ее подачи я с детства был окружен книгами, очень хорошими. И по инерции детской привычки всегда быть с книгой прочитал в школьные годы всего Гончарова. Хотя с точки зрения эстетики, манеры повествования, проблем это максимально взрослый писатель. Так или иначе, я освоил три «О»: «Обломова», «Обыкновенную историю» и «Обрыв».
Едва научившись читать, я взял в руки «Трех мушкетеров». На первую страницу, где они едут в Париж, я потратил день. Потому что читал тогда лишь по слогам. Но каждое слово, когда складывалось из букв, вызывало невероятный восторг.
Сформировало меня, впрочем, не чтение, а слушание. А именно сказки. Главная история — «Три поросенка». Это первая в моей жизни книга об архитектуре, она определила мою профессию, заставила быть Наф-Нафом.
Эту книгу далеко не все прочитали, как я понял. Опыт Ниф-Нифа и Нуф-Нуфа не учтен, все хотят, чтобы им построили теремок за три миллиона. Я, когда слышу, что бюджет такой, говорю: «Ребят, поезжайте на эти деньги в Турцию, отдохните хорошо и не мучьте себя». Потому что Турция принесет радость, а жизнь в доме из соломы и палок — страдания.
Так что у меня до сих пор в вопросах архитектуры две рекомендации для начинающих: «Три поросенка» — чтобы дом ветром не снесло, и «Винни Пух» — чтобы жопа в дверях не застряла. Это азы.
А еще «Принцесса и дровосек»! Это чешская сказка, которую читала мне бабушка — чешка по происхождению. В чем суть… У несчастной принцессы был замок. Он стоял в дремучем лесу, куда совсем не проникал свет. Никакой инсоляции не было, иначе говоря.
Принцесса из-за этого была бледная, тощая и равнодушная к радостям жизни. Отцу казалось, что такую депрессивную барышню замуж никто не возьмет. И, отчаявшись, он сказал, что любой, кто женится на ней, получит весь замок и полкоролевства в придачу.
Нашелся дровосек, сказал: «А какие, собственно, могут быть проблемы?» И вырубил вокруг замка, где принцесса чахла, все деревья. Взошло солнце, залы наполнил свет, на принцессе появился легкий загар, она расцвела. Спустилась из башни к своему спасителю, стала есть с ним на лужайке хлеб с сыром, молоком запивать. После этого стала совсем красавица. Розовощекая, полная жизни.
Мораль: вашу дочь никогда не возьмут замуж, если в ее спальне не будет солнца. Казалось бы, сказка. Но в ней и правда жизни, особенно архитектурной.
«Стащили из аптеки ящик асептолина — и побежали к собутыльнице на квартиру»
У писателя Павла Селукова есть просто уморительный сборник «Добыть Тарковского». У нас по нему даже спектакль есть. Как сейчас помню: парень тянулся к прекрасному ради любимой и рассказывал что-то вроде…
Когда я был тупым, но еще тупее, чем сейчас, мне срочно надо было стать умным. Я подошел к своему товарищу, говорю: «Как мне стать умным?» Отвечает: «Посмотри Тарковского». Пошел искать. Подхожу к одному: «У тебя есть Тарковский?» Ответ отрицательный. Он еще тупее, чем я. Подхожу ко второму: «У тебя есть Тарковский?» Нет у него Тарковского. Тоже тупой. Подхожу к своему преподавателю, спрашиваю, есть ли у него Тарковский.
— А кто нужен — поэт или режиссер?
— *****, их что, двое?
— Посмотри обязательно «Андрея Рублева»!
— Не понял, их трое?
В итоге я всё посмотрел и прочитал. Для меня это было как дорога из желтого кирпича. Я был как Страшила, которому вставили мозги. Я стал очень умным. Но пока я всё читал и смотрел, моя Элли вышла замуж и родила двоих.
«Добыть Тарковского», П. Селуков. Вольный пересказ Олега Карлсона.
Ну, понимаешь драму? А теперь представь, что действие происходит в Перми, в рабочем районе, где еще нет интернета и других удобств современной жизни.
Селуков совершенно потрясающий. Прошел через огонь и медные трубы, опустился на самое дно, в самую хтонь, вылез из этого ужаса — и стал писать обо всем, что там увидел.
Получилась целая россыпь удивительных текстов. «Почти влюбился», «Зимняя пляска смерти», «Ящик асептолина». Последний — вообще огонь. Ничего, казалось бы, не стоящий случай… «Была зима. Солнце висело в телогрейке туч», алкаши стащили из аптеки ящик асептолина — и побежали к собутыльнице на квартиру. Окрестные алкаши видели их побег — и один за другим садились ворам на хвост (чтобы им тоже перепало). Почти добежали, но у самого подъезда поскользнулись на замерзшей луже. Столкнуться с ней не ожидали: еще вчера ее не было, но ночью трубу прорвало — вот и разлилась, вот и замерзла. Разбился асептолин. Благо рассказчик книгу написал — и тут же проставился.
Мы сделали из «Ящика асептолина» ораторию: «Однажды Витька Смерть (Смерть, Смерть, Смерть), Коля Яйцо (Цо-Цо-Цо) и Надька Манда (Манда, Манда, Манда…) стырили из аптеки ящик асептолина…»
Невероятно правдоподобный, живой текст и находка для театрала. Так и не скажешь, что автор начал литературную карьеру в 30 лет.
«Петрушевская нас благословила»
Петрушевская — солнце русской драматургии. Когда ее пьесу «Он в Аргентине» убрали из репертуара МХТ, мне тут же предложили забрать спектакль к себе — во «Внутри». Я, естественно, забрал — поставили его вместе с Юлией Чебаковой и Розой Хайруллиной.
В день премьеры мы делали последние приготовления — и тут пришла Петрушевская. Разумеется, в шляпе. И говорит: «Ну-ка, давайте, сыграйте! Покажите, что вы там придумали».
А у нас, во-первых, свет еще не поставлен. А во-вторых, спектакль совсем не похож на спектакль Димы Брусникина, который ставил пьесу в ее бытность в репертуаре МХТ. Мы вообще не знали, как она отреагирует: Чебакова — в слезы, Хайруллина — окаменела. Мы бросились объяснять: «Людмила Стефановна, понимаете… Язык театральный за последние 10 лет изменился, сейчас по-другому все говорят, по-другому всё выражают…»
Она отрезала: «Нет, вы должны играть так, как Дима поставил». Короче, с тех пор это спектакль памяти Дмитрия Брусникина — в его манере, в его духе. Уже пять лет идет, играется и продается великолепно. Хорошо, что послушали Петрушевскую. Она нас благословила.
Всё-таки она патриарх театра. Мы и «Черное пальто» ставили, и несколько раз сыграли еще один спектакль по ее пьесе — «Квартира Коломбины». И будем дальше расширять репертуар постановками по Петрушевской. Потому что она классик. Конечно, у нас много непрошеных советчиков, которые говорят, что Петрушевская устарела, что она несовременна. У меня ответ всегда один: Петрушевская и «устареть» — это вещи вообще несовместимые.
«Ради него можно было полюбить московский февраль»
У меня есть двенадцать красных книг на полке. Собрание сочинений Николая Коляды. На первом развороте первого тома красные мазки размашистые. Будто кто-то ладонью провел окровавленной. Это автограф Коляды. Кровь сценическая — он играл Тень отца Гамлета, я подошел к нему после поклона с ручкой, говорю: «Распишись». А он мазнул — вот так экспрессионистски.
У Коляды около 100 пьес, их ставили у нас и за границей, переводили на английский, на немецкий, на другие языки. А еще Коляда — основатель театра своего имени в Екатеринбурге. Прекрасный, легендарный театр, который приезжал к нам с гастролями каждый год с 15 января по 10 февраля. Самое мерзкое время в Москве — холодно, сыро, всё хлюпает под ногами, снег вперемешку с грязью. Но я невероятно ждал эту пору — потому что приезжал Коляда. Он просто сиял среди этой мерзости, освещал всё вокруг. Его театр, его актеры, актрисы, пьесы переделанные и переписанные — ради них можно было полюбить наш московский февраль.
Мы дружили. Уникальный был человек. Не хочется говорить о нем в прошедшем времени (актера и режиссера Николая Коляды не стало 2 марта 2026 года. — Прим. ред.).
Коляда жил в том же доме, где был его театр. Театр — на первом этаже, квартира — на пятом. В последние годы ему было совсем трудно туда подниматься. Но каждый день спускался работать, зная, как тяжело будет идти домой.
Он подарил нашему театру свою пьесу «Две капли Коти́» (сейчас ясно, что мы просто так ее не примем, будем выкупать — его театру, где всё еще спектакль идет, нужна, разумеется, поддержка).
Это замечательная пьеса о Надежде Ламановой — выдающемся нашем модельере. До революции она одевала царскую семью, делала костюмы для МХТ, а в двадцатые годы вместе с Верой Мухиной шила для работниц одежду из простых тканей, одевала актеров в фильмах Эйзенштейна и Протазанова. Великая была женщина! Пьесу о ней советую хотя бы прочитать.
«Монтекки и Капулетти молодцы — побороли неприязнь, оставили молодых в покое»
Лежал как-то в больнице и с удовольствием перечитал пьесы Чехова. Оригинал меня удивил новизной и необычностью. Хотя, казалось бы, что я мог у Чехова увидеть нового — когда по долгу службы раз 20–30 за сезон хожу в театр. Чеховских «Чаек» я видел с десяток — от той, что ставил МХТ с Коркошко и Стриженовым, до тех, что ставят современные театры и совсем молодые режиссеры. И знаете, при всей популярности сюжета, Чехова каждый раз читаешь как в первый. И смотришь каждый раз тоже как будто впервые.
И смеяться на Чехове хорошо, и плакать, и попрекать его героев, и жалеть их. Если устанете жалеть и плакать, сходите, например, на «Вишневый сад» Муравицкого. Там всё очень оптимистично заканчивается. Все уходят, запирают двери, Фирс остается один. И тут: «Дорогой, ну как же мы тебя забыли?» Все вернулись, забрали его, попросили прощения. Потом еще и переженились, передружились.
То, что такие постановки появляются, показывает, как мы зависимы от сюжетов Чехова. Зависимы настолько, что кто-то жить не может с осознанием, что Фирса забыли, что он оказался никому не нужен. Хотя за сто лет с первой постановки можно было к этому как-то привыкнуть, смириться.
Это сила театра — возможность придумать хеппи-энд. Максим Курочкин это интересно обыграл в своей постановке «Выключатели». Там уже не о Чехове речь, а о Шекспире — его «Ромео и Джульетте». У Курочкина девушка хочет как-то спровадить свою бабушку из квартиры, чтобы встретиться там со своим молодым человеком. Долго искала спектакли, нашла билеты на «Ромео и Джульетту», отправила бабушку, дождалась благоверного. И тут поняла, что совершила ужасное. «Ромео и Джульетта» все знают, как кончается. А у бабушки слабое сердце. Она может не выдержать финала — прямо в театре расстроиться и умереть.
Барышня как на иголках сидела, сокрушалась. Тут бабушка вернулась — живая. И благодарная! Сказала, что Монтекки и Капулетти молодцы — побороли неприязнь, оставили молодых в покое. У Ромео с Джульеттой дети в итоге пошли, внуки. Как хорошо, что внучка взяла билеты на такую светлую постановку.
Ну, понимаете, как это до слёз круто?
Обложка: коллаж «Мела». Фото: © личный архив Олега Карлсона
