«Самый жуткий хоррор в мировой литературе написал Чехов»: писатель Алексей Сальников — о любимых книгах

Когда я попросил Алексея Борисовича прочитать что-нибудь по памяти из Блока, он отвернулся, посмотрел куда-то в сторону, подумал и сознался, что сейчас не сможет: «У меня бывает такое на стрессе». Наверное, в этом и есть суть великого русского автора: писать книги на разрыв аорты и шаблонов, но переживать из-за интервью с человеком, который еще не окончил журфак, а лучшие произведения написал пока на заборе, в предельно коротком жанре.

«Меня поражало, что никто не понимает, что я глупый человек»

Мне лет пять было, когда мы с семьей перебрались из Эстонии на Урал. Для меня это не было каким-то эстетическим стрессом, а вот у мамы, точно помню, был диссонанс. Она отвыкла от атмосферы средней полосы России.

Для меня, как ни странно, Урал стал вольницей. Именно здесь мне разрешили гулять в одиночестве и там, где я хотел. В Эстонии надо мной тряслись бабушка с сестрой, а здесь у меня были я и маленький дворик, по которому можно шататься до посинения и думать о своем.

В школу я пошел в поселке Горноуральском. Раньше штат в школах комплектовался по распределению, так что даже в самые далекие уголки страны попадали интересные люди и хорошие учителя.

Мне трудно поэтому судить о качестве образования там. Наверное, оно было хорошим. Много кого из нас учителя смогли действительно увлечь предметом. Меня получилось увлечь литературой.

Странное воспоминание осталось: как получил пятерку за то, что рассказал у доски четверостишие… Фета. Или Тютчева… Вот чему меня школа не научила, так это отличать Тютчева от Фета. Благо помню текст:

Меня поражало, что никто не понимает, что я глупый человек. Алгеброй, сочинениями и всем остальным как будто занимался не я, а какая-то часть моего мозга, которая быстро натренировалась и вцепилась в школьную программу для того, чтобы освободить кучу времени для всего остального. Для ерунды в основном, но иногда и для чтения не по программе.

Например, я несколько раз пытался прочитать «Дон Кихота» — под впечатлением от «Каникул Петрова и Васечкина». Фильма, в который максимально органично вплетен сюжет Сервантеса. Потом были, разумеется, Дюма и Вальтер Скотт, которых читали все.

И конечно, много времени я тратил на научно-популярную литературу. Это сейчас Дробышевский бегает по ютубу и рассказывает, откуда взялись Homo sapiens. А раньше всю эту информацию нужно было искать в библиотеке, что очень увлекательно, конечно, было. Как сейчас помню, с особым интересом читал «Поиски жизни во Вселенной» и всяческие разоблачения спиритизма и прочих глупостей, которыми наши люди увлеклись на закате XX века.

«А вдруг найдут и после смерти опубликуют?»

Евгений Владимирович Туренко — уральский поэт, который учил меня писать. Для меня он недостижимая вершина педагогики — потому что умел разглядеть в молодом человеке, которому по возрасту подобает писать несовершенные стихи, будущего автора, потенциал.

В Тагиле в нулевых была сильная литературная тусовка — Туренко был в ней краеугольной глыбой. Вошел я в нее уже студентом, но еще с наивными представлениями о литературе. К счастью, получилось от них избавиться с течением времени. Писали мы в основном стихи.

Но особым жанром был тогда дневник. В своем я с трудом перечитывал строки, написанные всего неделю назад. Настолько, видимо, силен в этом возрасте умственный прогресс и прогресс опыта, что не веришь самому себе спустя семь дней.

Что оставалось неизменным в дневнике — литературная игра, витиеватость: «А вдруг найдут и после смерти опубликуют?» Глупость, конечно, но забавная!

Роман, который не смогли бы дописать Гюго, Диккенс и Золя

Это «Господа Головлевы». Интересно, что нам о них рассказывали еще в школе — сейчас, как понимаю, романа вообще нет в программе. Мой восторг перед «Господами Головлевыми» настолько велик, что я даже не знаю, как эту книгу вам продать. Наверное, масштаб этого романа понимаешь, только прочитав его, на собственном опыте.

Я открыл «Господ Головлевых», перечитав до этого уже многих англичан и французов. И понимал, что на моменте, когда умирает старший брат (Степан), Золя поставил бы точку. Гюго — чуть позже. Диккенс — последним, но всё равно раньше Салтыкова-Щедрина. Наверное, он закончил бы всё приездом целого скопа чиновников, которые конфисковали бы всё имущество у Иудушки. Но только русский писатель смог довести эту историю до конца, до чисто русского финала.

Я больше нигде не видел, чтобы просветление у человека и понимание его собственной природы возникало через алкоголизм. Это удивительно.

Мне кажется, что смерть Иудушки — еще не финал романа. Что после смерти его в Головлевское поместье должна слететься родня и начать делить имущество. Повторяя историю сошедших в могилу героев.

А в хорошей экранизации «Господ Головлевых» в финале в экран должна вылезать его жуткая иссушенная рука, как в хорроре. Допустим, с заделом на сиквел.

«Смотреть на действительность, немножко прикалываясь»

Любимый рассказ Зощенко? Наверное, «Баня». Еще в детстве мне полюбился рассказ про двух мужиков, которые попали дегустаторами на винный завод и на проверку сыра. А потом они сбежали оттуда: один украл вино, другой — сыр.

Еще один актуальный рассказ — «Качество продукции», он про импортные товары. Героям пришла посылка из Германии с неопределенным розовым порошком. Они не разобрались, для чего он нужен, и главный герой стал присыпать им лицо после бритья. А потом собирал комплименты качеству своей кожи. Советская пудра ее сушила, а немецкая делала шелковистой.

Потом, правда, знающий человек разобрал немецкую надпись на банке и определил, что это не пудра, а средство от блох.

«Воры» еще очень смешной рассказ. Про мужчину, который жалуется на воров в поездах и говорит в отделе милиции, что им надо руки отрубать. Но его прерывают — просьбой положить на место карандаш, который он в пылу своей тирады невзначай взял со стола инспектора и положил в карман.

Я однажды так вдохновился стилем Зощенко, что решил написать в подражание ему роман. Роман не вышел, вышла повесть. Называется «Кадриль». Можете посмотреть и оценить, как вам. Там я попробовал соблюсти главный урок Зощенко: смотреть на действительность не насупившись, а немножко прикалываясь. Не сходить, в общем, с ума от грусти.

«Гум-гум, господа присяжные заседатели!»

В начале 2000-х я где-то услышал, что Набокову нравились «Двенадцать стульев». Я не решился подробно исследовать этот вопрос — слишком нравится идея. Вдруг окажется, что она не имеет под собой оснований?

Но я нашел, так или иначе, отсылки к «Двенадцати стульям» в «Лолите». Во-первых, фраза «Господа присяжные заседатели». Она встречается в обоих текстах. Во-вторых, два слога «гум». В «Двенадцати стульях» это эхо, разносящееся по лестничной клетке, когда голый инженер случайно вышел из квартиры. А в «Лолите» это основа для псевдонима Гумберт Гумберт. Вот такой вот конспирологической фигней я страдал когда-то.

Вообще, Ильф и Петров — наше литературное чудо. Это редкий литературный бренд, который, что называется, не исписался. Ильф и Петров писали ровно до тех пор, пока имели, что сказать. Они не ковали железо, пока горячо, и не выпускали пустышки, чтобы их раскупили только ради имен на обложке.

Хотя они могли, конечно, мыслить коммерчески. И наплодить с десяток книг о путешествиях Остапа Бендера в разных локациях. Мне кажется, это очень добросовестно и редко для нашей литературы, особенно современной. Да и вообще — для культуры современной. Вот «Игра престолов» — за примером далеко ходить не нужно. Книга-основа кончилась, но сериал продолжили штамповать. Вышло, мягко скажем, не очень.

«В шахматы играл я просто отвратительно, так и не научился»

Набоковскую «Защиту Лужина» я нашел в сельской библиотеке. Я тогда оценивал качество литературы по степени ее затасканности: если по книге видно, что ее никто не берет, значит, хорошая книга, можно читать. «Защита Лужина» была под одной обложкой с «Машенькой» — книга свеженькая, переплет хрустел.

Для меня это книга про людей, глубоко увлеченных своим делом. Про то, как это дело меняет их жизнь, вплоть до оптики и манеры видеть простые вещи.

Конечно, Набоков не сильно увлекается этой стороной вопроса. Мысли Лужина он излагает своим языком — образным, изящным. Разумеется, сам Лужин так не думал — у него голова гораздо проще, чем у Набокова. Он не видел череду комнат, которая «открывается телескопом». А видел комнаты, идущие друг за другом — без всяких телескопов и художественных изысков.

Набоков буквально топит своего героя в языковых красотах. Но этим роман и прекрасен. Будь он написан языком Лужина, получилось бы что-то наподобие «Цветов для Элджернона» — книга на непонятном большинству языке, с куда более высоким порогом входа. Не думаю, что мир, описанный шахматной терминологией, так легко бы меня захватил.

Конечно, в советское время шахматы были не пустым звуком — они были в каждом доме. Но это не значит, что все в них умели хорошо играть. Терминология была неясна, сложные комбинации повторить (не то что представить и придумать) могли, как и сейчас, немногие.

Я вот тоже увлекся одно время шахматами, будучи ребенком. Лежал на больничном и читал книгу про Хосе Рауля Капабланку. И просто из интереса повторял его партии. Очень интересно было, но ничего не понятно. Играл я просто отвратительно, так и не научился.

«Как же кучно люди жили! Вообще, по-моему, не жили»

Чеховская «Дуэль» восхитила меня тем, что я не смог ни за кого зацепиться, никому симпатизировать из героев. То понимаю их, то осуждаю — потому что Чехов постоянно перед тобой их вертит и показывает каждого то с выгодной, то с неприглядной стороны.

Конечная мысль этого всего дела прекрасна: «Это же два хороших человека, неспособных на подлости! И вдруг затевают убить друг друга!» Потрясающий исход. Причем Чехова за него критиковали, говорили, что это наивное умозаключение.

Но Чехов показал, что наивно именно давать людям категоричные оценки, разделять и стравливать. Его письма — путь к этой истине. Я как-то наткнулся на их собрание, перечитав перед этим все рассказы, повести и пьесы Чехова.

В существующих изданиях, к сожалению, не хватает контрагентов этих писем — непонятно, на какие письма Чехов отвечает и чему конкретно возмущается. Но из них многое узнается. Например, что Павел Егорович — отец Чехова — не такое уж зло во плоти, как многие привыкли думать. Отец местами описывается с такой любовью и сочувствием, что перестаешь его воспринимать как тирана.

Есть еще книга, где отдельно собрана переписка Чехова с братом, — там, по крайней мере, помимо писем Антона Павловича есть письма контрагента — Александра Павловича. В большинстве своем это, конечно, тоска — поздравления с праздниками, какие-то денежные вопросы, какая-то издательская внутрянка.

Но попадаются с ними вперемешку действительно классные и искренние письма, с остроумными шутками и замечаниями. Что особенно удивляет в вещах, которые оттуда узнаешь: как же кучно люди жили! Вообще, по-моему, не жили.

Это сейчас мы можем позволить себе жить одни, писать роман в пустой квартире. А жилище, даже богатое, в XIX веке — это дом с кучей народу, которому всегда от тебя что-то нужно. Постоянно тебя дергали, трогали, утомляли. И, несмотря на всё это, люди любили принимать гостей и ездить в гости, причем компаниями и надолго. Мне как интроверту это кажется сущим адом.

«Один из самых жутких хорроров в литературе, не только в русской, а вообще во всем мире»

А вот любимый рассказ у Чехова — «Мелюзга». Он удивительный, его надо бы в школьную программу запихнуть. Чиновник остается на дежурство то ли в пасхальную, то ли в рождественскую ночь и грустит о своей судьбе. Сожалеет, что не может никого подсидеть или подставить, чтобы продвинуться по службе. Не потому, что он благородный, а потому, что боится, что ему прилетит.

В итоге ему под руку лезет таракан, он давит его — и ему становится легче. Настолько этот чиновник ужасное существо, что я даже аналогов этому подобрать не могу. Невероятно, беспросветно низкая душа, которая убила — и разомлела.

«Мелюзга» — один из самых жутких хорроров в литературе, не только в русской, а вообще во всем мире.

Тут сразу, конечно, вспоминается другой чеховский рассказ об облегчении через убийство — «Спать хочется». Но даже в сравнение с придавившим таракана чиновником не идет эта несчастная девочка, которая задушила хозяйского ребенка в люльке. Многие родители, скорее всего, в чем-то понимают эту девочку. Потому что орущий младенец — это большое испытание. Я сам как вспомню, так вздрогну. Подвергать ему лучше только взрослого и уравновешенного человека.

«В безумии двух творческих людей жить ребенку не всегда весело»

Бывают книги, которые прочитал в детстве, восхитился и боишься перечитать, повзрослев. Вдруг не тронет, как тогда? Вдруг разлюбишь из-за этого? Для меня такая книга — «Тревога» Ричи Достян.

Я в итоге поборол страх, перечитал и только убедился в том, насколько это крутая литература о детстве. Очень тонкая, трогательная, полная любви.

Классическая советская семья приезжает на дачу у Балтийского моря, в классическое СНТ. Вокруг — такие же классические советские семьи с детьми и родителями. Жизнь идет своим чередом, но многое в отношениях детей и родителей начинает меняться, проясняться и усложняться. Вообще, это история про сепарацию подростка от родителей. Как бы прочно они ни держали его при себе, ребенок всё равно тянется к прекрасному.

Для главного героя сепарация не только органична, но еще и необходима. Потому что у него, как бы сейчас сказали, токсичная мать. Прямо-таки токсик определенный. Но даже она как-то меняется к концу повести — от большой любви.

Впрочем, в описанном СНТ все родители не подарок, среди них нет почти героических персонажей. С каждым из них автор познакомит постепенно. Дождитесь главы про театральную бабушку! Это ужасно смешно, невероятная бытовая феерия. С ней наш сын, наверное, максимально плотно столкнулся — у него были две такие «театральные бабушки»: я и жена. В безумии двух творческих людей жить ребенку не всегда весело.

Обложка: коллаж «Мела». Фото: © Markus Wissmann, Abs0lute / Shutterstock / Fotodom; Мельников / РИА Новости; Национальная электронная библиотека