«Ну какая я железная?.. Я плачу чаще, чем смеюсь». Как жила и работала писательница Зоя Богуславская

В прессе заголовки: «Скончалась вдова Вознесенского», «Не стало музы… ей было 102 года» и так далее. Мы перелистали книги Зои Богуславской и поняли: определять ее через Вознесенского или кого бы то ни было другого — странно. Она самостоятельна, самобытна — и невероятна без посторонней помощи.

Не верила смерти

«В бананово-лимонном Сингапуре… В буре! Когда поет и плачет оке-а-ан…» — пела девушка на закате. А вокруг чадили буржуйки, чернели стены некапитальных строений, тяжело дышали труженики тыла. Пела Зоя. Зоя Богуславская, дочка доктора технических наук.

Дело было в начале войны, на Оке, где по реке сплавляли тяжелые бревна. Их поднимали с воды и грузили на платформы. Занимались всем в основном девушки, иногда молодые и хрупкие, как Зоя, потому что мужчины были на фронте.

В тылу ковалась победа, все крепили ударный труд, жили принципом фронту нужно — сделаем. Занозы, мозоли, боль, ломота, зловоние, страх. Так чуждо, но так нужно, ясно и светло звучали среди этого от Зои строки про пальцы, которые пахнут ладаном, про дьякона серенького, про вечерние балаганы, дешевый электрический рай и Желтого ангела, который спускается с небес к несчастному маэстро.

Зоя была звездочкой в аду. До поступления в ГИТИС и Оки, где она оказалась именно в качестве неравнодушной студентки, был жуткий 1941-й.

Он тянется, а 17-летняя Зоя Богуславская днем учится в школе, а вечером посещает сестринские курсы. Потом устраивается в госпиталь, куда с фронта привозили тяжелораненых. Хрупкая, красивая, мечтательная Богуславская — а вокруг изнемогающие от боли люди, неприятный приторный запах запекшихся ран, километры окровавленных бинтов.

Ночами она разговаривала с ранеными, слушала об ужасах, которые происходят в боях. Особенно запомнился Богуславской молодой грузин, которому на фронте оторвало руки и ноги (самовар, если по-армейски). Он умолял Богуславскую усыпить его ночью. И скрыть от его жены, что он еще есть на этом свете.

Не послушала. Разыскала его жену, написала письмо. Та бросила всё и приехала в Томск. «Без слез не могу это вспоминать. Она приехала, она целовала эти обрубки, увезла его и была счастлива, что он жив», — вспоминала Богуславская в книге «Халатная жизнь».

Богуславская не верила смерти, смотрела на нее брезгливо — назойливое темное пятно, не более. Этот скепсис спас однажды мать Богуславской — Эмму Иосифовну.

Та долго лежала в больнице, и вдруг Богуславской позвонили, сообщили: Эмма Иосифовна умерла. Зоя Борисовна сорвалась, приехала в больницу, нашла маму в больничном коридоре. Взяла ее руку — и показалось, что в ней теплится еще что-то.

Завотделением тогда сполна досталось: врачи из халатности чуть заживо не похоронили человека. Который после «воскрешения» прожил еще три года.

Когда смерть мельтешила перед самой Богуславской, брезгливость сменялась гневом. Но муж — Андрей Вознесенский — научился его смирять.

Они возвращались как-то вместе из отпуска, самолет попал в турбулентность, Богуславская обняла Андрюшку (так великая женщина называла великого поэта), сказала: «Господи, ну как я ненавижу!» Тот ответил: «Ну что же ты, какая ерунда! Вот мы упадем — но мы же вместе».

«Вырвавшаяся у него эта фраза так меня растрогала, что я чуть не заплакала, — вспоминает Богуславская в „Халатной жизни“. — Раз вместе — значит‚ не страшно».

Вознесенский здесь ни капли не преувеличивал. Он был одержим Богуславской. Мать, Антонина Сергеевна, убеждала его: «Любовь — не татарское иго», призывала сына воспрянуть от любви, которая занимала одно время все его мысли. Но Вознесенский любил беспамятно — и то и дело возвращался к Богуславской за ярлыком.

Луч света

Шла холодная зима 1976-го, Богуславская и Вознесенский шли через метель по Сретенке, а в лицо вперемешку со снегом летели изрисованные листы — графика Эрнста Неизвестного. Художник спешно освобождал свою мастерскую, выставлял всё нажитое и сделанное на улицу, холодный ветер рассеивал, что лежало не под весом.

Богуславская с Вознесенским ловили бумагу, собирали со снега что могли. Казалось бы, весело и кинематографично. Но обстоятельства… Неизвестный съезжал со Сретенки в никуда, сверху сказали убираться из страны. «Это было так страшно, даже невозможно передать», — вспоминала Богуславская.

За «я» и честное слово дорого приходилось тогда платить. Цензура строила перед талантами непреодолимые стены, но даже в них Богуславская как-то находила лазейки. В 1963 году в Кремле случилась перепалка между Вознесенским и Хрущёвым. Генсеку не понравилось беззастенчивое признание поэта в том, что он, как и кумир его Маяковский, беспартийный. В ответ полетели проклятия и пусть хорошо сказанное, но жуткое: «Нет у вас больше оттепели. Начинаются заморозки!»

Вознесенского перестали печатать, и казалось, что ни строчки поэта советский читатель уже не увидит. Но тут Богуславская закончила монографию о творчестве писательницы Веры Пановой — и включила в черновую редакцию своего труда стихотворение Вознесенского «Первый лед», сперва без подписи. Цензура утвердила. Но в последний момент стихотворение было все-таки подписано — и монографию Богуславской напечатали со стихотворением и подписью: «Андрей Вознесенский». Риски были огромные, но Богуславская обставила цензоров — изящно, с легкой руки.

Двадцать лет спустя цензоры снова остались в дураках. В самом разгаре была антиалкогольная кампания Горбачёва, а Богуславская принесла в издательство очередную повесть. Цензор посмотрел, увидел слово «пьяные» — и зачеркнул. Больше нет такого явления в СССР, как пьянство. А значит, и прилагательного «пьяные» — тоже.

Богуславская внимательно отнеслась к правкам. И везде «пьяные» заменила на «трезвые». С исправлениями вышло совсем остросоциально. Одна из сцен начиналась в итоге с предложения: «В вагон вошли трое трезвых». Нетрудно тогда предположить, что остальные в вагоне были пьяными.

В прозе Богуславской всё складывалось как-то само по себе. Она жила настолько полную, интересную, парадоксальную и афористичную жизнь, что писать так, как пишут писатели, было просто излишеством. Достаточно было реферировать. А если реальность расходилась с представлениями цензоров о прекрасном, можно было бороться с ними их же оружием.

Богуславская признавалась, кстати, что не считала себя никогда полноценным писателем. Потому что никогда якобы не писала реальность большую, чем ту, в которой жила.

Но тут, кажется, имеет место синдром самозванца. У посредственностей на кухне не сидит Нэнси Рейган, к посредственности не поднимается на этаж болезненный поэт Светлов, решивший впервые за долгое время встать с кровати лишь затем, чтобы рассказать Богуславской о чувствах Андрея Вознесенского к ней. Более того, посредственности не излучают свет.

Одно из последних появлений Богуславской на экране — «Андрей и Зоя», документальный фильм об их отношениях с Вознесенским. Начинали его снимать еще при жизни поэта, уже тяжелобольного, последние серии — уже интервью с Богуславской-вдовой, потерянной, разбитой. Настолько, что готова на признание: «Ну какая я железная?.. Меня захлестывают эмоции… Я плачу чаще, чем смеюсь, ровно в десять раз. Просто это невидимые слезы».

Когда фильм вышел на телевидении, Богуславской позвонили Алла Пугачёва и ныне иноагент Максим Галкин*. Галкин* признался Богуславской: «Вы — луч света в темном царстве телевидения». Зоя Борисовна возразила: «Но вы ведь постоянно на ТВ, ведете там передачи, значит, вы-то и есть то самое темное царство?»

«Вот именно», — ответил Галкин*.

Любила быть одна

Богуславская не любила быть и слыть «женой». Когда журналистка Лариса Максимова пришла к ней с предложением об интервью для книги «Великие жены великих людей», Богуславская заспорила: «Ну почему жены? Ну напишите „великие женщины“!»

В «Халатной жизни» Зоя Борисовна утверждает, что всегда говорила, что не «жена» она вовсе — но не могла объяснить почему. Сама ведь признавала, что для каждого из мужей была «лучшей женой, которую можно представить». Но отказаться от себя, своей воли, своего таланта, личного пространства, собственной тайны и загвоздки она не могла.

Она любила одиночество. Признавалась, что никогда не могла работать над текстом в чьем-то присутствии — ни дома, ни в кафе, ни на берегу моря (шум волн перебивает грубее иного нахала). Ей важно было без лишнего шума, без лишних чувств к миру вокруг говорить со своими героями, переживать за их судьбу — и не дай бог это таинство, писала Богуславская, кто-то прервет известием, что «на плите кипит суп». Даже если этот кто-то — Андрей Вознесенский.

Даже на десятом десятке (звучит как речевая ошибка, если не знать, что это о Богуславской) Зоя Борисовна трудилась, вела проекты, жила полной, насколько это можно, жизнью. Хотя, писала Богуславская, был в этом образе жизни уже «не тот драйв, потому что нет Андрюши. И это осознание приходит ко мне в голову раза три на дню, потому что это никуда не девается».

С июня 2010 года она думала о нем за письмом, в пути, за неизменным двойным эспрессо на завтрак (кто знал ее в последние годы, отмечают, что, несмотря на возраст, чай она не признавала). Одинокая женщина, воздушная глыба, крепкая в памяти и рассудке живая история, так много видевшая своими глазами, как минимум три раза на дню, представляете, поникала — вспоминая, что в унисон с ней не чувствует и не видит (пусть даже что-то исключительно свое) ее Андрюша.

Конечно, Богуславская посвятила Вознесенскому жизнь. 46 лет была ему женой, еще 16 — хранительницей его памяти. Причем хранительницей деятельной, всегда полной новых идей и желания показать любимого гения в лучшем свете тем, кто его еще не видел — или недостаточно разглядел.

Но это не закономерность, а парадокс. Богуславская любила себя и одиночество. Такие люди редко жертвуют счастьем быть собой и с собой. А она пожертвовала.

Источник: Богуславская З. Б. Халатная жизнь. — М.: КоЛибри, Азбука-Аттикус, 2025

Обложка: © Анатолий Гаранин / РИА Новости