«Будь она мужчиной, могла бы достичь огромных высот». История художницы Муси Башкирцевой, музы Цветаевой и Мопассана
«Будь она мужчиной, могла бы достичь огромных высот». История художницы Муси Башкирцевой, музы Цветаевой и Мопассана
«Будь она мужчиной, могла бы достичь огромных высот». История художницы Муси Башкирцевой, музы Цветаевой и Мопассана

«Будь она мужчиной, могла бы достичь огромных высот». История художницы Муси Башкирцевой, музы Цветаевой и Мопассана

Екатерина Иосифова

2

15.11.2021

Мария Башкирцева. 1878 год / Изображение на обложке: Wikimedia Commons

«Итак, предположите, что я знаменита, и начнём» — так встречает читателя дневник художницы Марии Башкирцевой. И за этой фразой кроется немалое кокетство, ведь Муся, как её называли близкие, знаменитой была. Ей посвятила свой первый сборник Марина Цветаева, Ги де Мопассан приглашал на свидание, а весь свет Франции называл «музой декаданса». Рассказываем трагическую историю её жизни.

Слишком странные родственники

Мария Башкирцева родилась в украинском селе Гавронцы в дворянской семье в 1858 году. Однако в некоторых источниках годом рождения значится 1860-й, так как после смерти девушки её мать намеренно убавила дочери возраст, предполагая, что так её история жизни будет казаться драматичнее. Но впоследствии оказалось, что, кроме года рождения, мать изменила и месяц, причём ещё при жизни дочери: с самого детства Мусе врали о том, что та родилась недоношенной, на седьмом месяце. Но исследователи склонны считать, что мать забеременела ещё до брака и семья, чтобы избежать подозрений, намеренно праздновала день рождения девочки на два месяца позже. Также ходили слухи о том, что настоящим отцом Марии был другой человек. Словом, какие отношения были между родителями художницы, до конца не ясно.

Дом Башкирцевых в селе Гавронцы. Фото: Wikimedia Commons

Из купированных фрагментов дневника можно предположить, что брак был по любви, но родители жены изначально были против союза и требовали развода, чтобы найти дочке более подходящую партию. Кроме того, из разговоров родственников Мария догадывалась, что причиной конфликта могла быть и измена отца.

Так или иначе, через два года после свадьбы жена подала на развод и переехала с Марией и её младшим братом Павлом (он родился, предположительно, в 1859 году) к своим родителям. «Я оставалась всегда с бабушкой, которая обожала меня, и с тётей, которая, впрочем, иногда уезжала вместе с моей матерью», — вспоминала первые годы жизни девочка.

Когда Мусе было 7 лет, отец выкрал их с братом из имения тестя, увёз к себе в деревню и требовал, чтобы жена вернулась

Но в итоге угрозы тёщи убедили его вернуть детей по-хорошему. В итоге в 1870 году супруги договорились, что сын будет жить с отцом, время от времени приезжая погостить к матери. Забегая вперёд, отметим, что 20 лет спустя родители Марии снова начнут общаться и приезжать друг к другу в гости.

Мать Муси после развода много общалась с обеспеченным господином, который, по слухам, хотел сделать ей предложение, но в итоге женился на её младшей сестре. Говорили, что перед венчанием его напоили и подменили невесту. Эти подозрения укрепила скоропостижная смерть мужчины через несколько месяцев после свадьбы — всё огромное состояние осталось молодой невесте. Родственники жениха заподозрили, что его намеренно отравили и подделали подпись на его завещании. Началась многолетняя тяжба против невестки, которая вместе с семьей быстро уехала за границу на деньги покойного супруга, пока их не отобрали.

В числе этих родственников была 12-летняя Мария вместе с матерью, братом, бабушкой, дедушкой, тётей и другими скандально известными родственниками по линии матери — они отправились в путешествие по Швейцарии и Австрии, а затем на время обосновалась в Ницце. Тогда девочка и начала вести дневник, который сопровождал её до конца жизни.

Мария Башкирцева в традиционной украинской одежде. Фото: Wikimedia Commons

«Все восхищаются мной»

Вот одна из первых записей юной Муси: «Когда была объявлена война, мы перебрались из Баден-Бадена в Женеву. Здесь мне взяли учителя рисования, который приносил мне модели для срисовывания: хижинки, где окна были нарисованы в виде каких-то палочек и не имели ничего общего с настоящими окнами настоящих хижин. Мне это не нравилось: я не могла допустить, чтобы окна были сделаны таким образом. Тогда добрейший старик предложил мне срисовать вид из окна прямо с натуры». С этой заметки началось её увлечение рисованием, которому суждено было перерасти в профессию.

Маша купалась в любви и внимании близких и с детства считала себя особенной. На страницах дневника она часто размышляет о своей красоте, талантах и блестящем будущем, которое ей уготовано. А ещё порой судит о жизни с не свойственным ее возрасту цинизмом и меркантильностью. Вот несколько цитат из первых тетрадей:

  • «Мы проводим день в восхищениях мною. Мама восхищается мной, княгиня Ж. восхищается мной»
  • «Если бы я была королевой, народ обожал бы меня»
  • «Мои куклы были всегда королями и королевами, всё, о чем я сама думала, и всё, что говорилось вокруг моей матери, — всё это, казалось, имело какое-то отношение к этому величию, которое должно было неизбежно прийти»
  • «В Бадене я впервые познала, что такое свет и манеры, и испытала все муки тщеславия»
  • «Сегодня вечером после ванны я сделалась вдруг такой хорошенькой, что провела двадцать минут, глядя на себя в зеркало. Я уверена, что, если бы меня сегодня видели, я бы имела большой успех: цвет лица совершенно ослепительный и притом такой тонкий, нежный; чуть-чуть розоватые щеки; яркими и резкими оставались только губы да глаза с бровями…»
  • «M-me Савельева умерла вчера вечером. Мама и я отправились к ней; там было много дам. Что сказать об этой сцене? Скорбь направо, скорбь налево, скорбь написана на полу и на потолке, скорбь в пламени каждой свечи, скорбь даже в воздухе»
  • «Сквозь двойную решетку мы видим мать игуменью; она уже сорок лет в монастыре… Ужас! Оттуда мы идем в приёмную пансионерок, и я заставляю танцевать сестру Терезу. Она хочет завербовать меня и хвалит мне монастырь, а я тоже хочу завербовать её и хвалю ей мир»
  • «Мне тринадцать лет; если я буду терять время, что же из меня выйдет!»
  • «Я занимаюсь латынью с февраля этого года; теперь июль. В пять месяцев я сделала, по словам Брюне, столько, сколько проходят в лицее за три года. Это поразительно!»
  • «Он хочет разъяснить себе мой характер и спрашивает, гадаю ли я на маргаритках. «Да, очень часто, — чтобы знать, хорош ли будет обед!»
  • «Какой ваш девиз?» — спросил он. «Ничего — прежде меня, ничего — после меня, ничего — кроме меня»
  • «Когда же наконец буду я жить, как бы мне хотелось! Замужем за человеком очень богатым, с громким именем и симпатичным, потому что я вовсе не так корыстолюбива, как вы думаете»
  • «Наконец я нашла то, что искала, сама того не сознавая; жизнь — это Париж, Париж — это жизнь!.. Я мучилась, так как не знала, чего хочу. Теперь я прозрела, я знаю, чего хочу! Переселиться из Ниццы в Париж»

Путешествие заканчивается летом 1876-го. В 18 лет Муся приезжает в имение отца, где заново знакомится с ним: «Отец мой прикидывается несчастным, покинутым женой, тогда как сам он желал быть образцовым супругом. Большой портрет maman, сделанный в её отсутствие, является выражением сожаления о потерянном счастье и ненависти к моему деду и бабушке, которые разбили это счастье…» Всё лето она проводит в Полтавской области, а в сентябре пишет маме: «Я решила остаться в Париже, где буду учиться и откуда летом для развлечения буду ездить на воды. Все мои фантазии иссякли; Россия обманула меня, и я исправилась». С тех пор Мария лишь ещё дважды ненадолго приезжала в Россию.

В 1877 году её мечты сбываются: Муся переезжает в Париж, где поступает в Академию Жюлиана, по её мнению, «единственную серьёзную школу для женщин».

Мария Башкирцева. Автопортрет с палитрой. 1880 год

В дневниковых тетрадях студенческого периода она постоянно корит себя за низкую работоспособность, самооценка в отношении внешности тоже заметно падает:

  • «Все, что я сделала за эту неделю, так гадко, что я сама ничего не понимаю»
  • «У меня ещё ничего не начато для Салона и ничего не представляется. Это просто мучение…»
  • «Я выбиваюсь из сил в работе над этой рукой, стараюсь её написать так, чтоб уже не нужно было никаких поправок, — и не могу. Я изнемогаю от этих усилий. Что я приготовлю для Салона?»
  • «Купила атласы, руководства анатомии, скелеты, и всю ночь мне снилось, что приносят трупы для анатомирования»
  • «Достаточно уже одного того, что мне приходится столько бороться со своим невежеством и неспособностью к работе!»
  • «Вместо того чтобы прилежно работать над каким-нибудь этюдом, я гуляю. Да, барышня совершает артистические прогулки и наблюдает!»
  • «Моя картина, выставленная в Салоне, не представляет особого интереса. Я ее сделала — так, за неимением ничего лучшего и за недостатком времени…»
  • «Не думаю, чтобы кто-нибудь из них в меня влюбился — во мне нет ничего, что могло бы им понравиться: я среднего роста, пропорционально сложена, не очень белокура; у меня серые глаза, грудь не очень развита, и талия не слишком тоненькая… что до душевных качеств, то, без излишней гордости, я полагаю, что я настолько выше их, что они не оценят меня. Как светская женщина я едва ли привлекательнее многих женщин их круга»
  • «Я прихожу в совершенное отчаяние от всего, что делаю; каждый раз, как только вещь окончена, я готова все начать сначала, я нахожу, что все это никуда не годится, потому что сравниваю всегда с тем, чем это должно было быть по моему мнению. Вообще, в глубине души, я неважного мнения о себе как о художнице <…> Да вот как я выражусь: я не думаю, что я гениальна, но надеюсь, что люди вообразят меня гением»
Мария Башкирцева. «Встреча». 1884 год

Но, несмотря на самокритику (или благодаря ей), уже через 11 месяцев работу Марии показали на студенческой выставке и наградили золотой медалью. Параллельно с живописью она увлекается скульптурой, литературой, политикой и идеями феминизма (ходит на собрания общества «Права женщин» и даже пишет под псевдонимом идеологические статьи). Она постоянно за работой, окружающие отмечают ее недюжинный трудоголизм, целеустремленность и выдержку.

Мария Башкирцева. «Жан и Жак — дети приюта». 1883 год

На родине Башкирцеву ждёт триумф: журнал «Всемирная иллюстрация» помещает на обложке ее картину «Жан и Жак — дети приюта». Художницей интересуются уже члены императорской фамилии. Многие говорят, что, будь Мария мужчиной, она могла бы достичь огромных высот. Но вдруг происходит страшное: девушке диагностируют туберкулез. Она чувствует приближение смерти.

«Господин доктор, я глохну»

В 23 года Мария Башкирцева пишет: «Я всё ещё немного кашляю и дышу с трудом. Но видимых перемен нет — ни худобы, ни бледности. <…> Горло моё всегда было подвержено болезням, и мне стало хуже от постоянных волнений».

Через несколько месяцев ситуация резко ухудшается: «Я была у доктора — у клинического хирурга, неизвестного и скромного, чтобы он не обманул меня. О, это не очень-то любезный господин. Он так преспокойно и сказал мне: я никогда не вылечусь. Но моё состояние может улучшиться настолько, что глухота будет выносимой; она и теперь выносима; можно надеяться, что со временем она ещё уменьшится. Сегодня я впервые отважилась сказать прямо: господин доктор, я глохну. До сих пор я употребляла выражения вроде: я плохо слышу, у меня шум в ушах и т. п. В этот раз я решилась произнести это ужасное слово, и доктор ответил мне резко и грубо, как истый хирург».

Мария Башкирцева в 1878 году. Фото: Wikimedia Commons

Но Мария не опускает рук и старается себя подбадривать. Она пишет о том, что даже если ей осталось жить всего лет десять, то пусть это будут яркие десять лет, проведённые с любимым человеком. Время от времени она утешает саму себя в тетради:

  • «Вчера вечером поставила себе на груди мушку, в том месте, где болит легкое. Решилась-таки наконец; это будет желтое пятно на три или четыре месяца; но по крайней мере — я не умру в чахотке»
  • «Чахоточная — слово сказано, и это правда. Я поставлю какие угодно мушки, но я хочу писать. Можно будет прикрывать пятно, убирая лиф цветами, кружевом, тюлем и другими прелестными вещами, к которым часто прибегают, вовсе не нуждаясь в них. Это будет даже очень мило»
  • «Я вконец разболелась. Налепляю себе на грудь огромнейшую мушку. Сомневайтесь после этого в моем мужестве и моем желании жить!»
  • «Нет, я умру только около 40 лет, как m-lle С.; к 35 годам я разболеюсь окончательно и в 36–37 лет окончу свои дни зимой, в своей постели. Я хочу ещё основать стипендию для художников — женщин и мужчин»
  • «У меня слабые глаза, если они ослабнут настолько, что это помешает моей живописи, я возьмусь за скульптуру»

Не смея размышлять о замужестве, Мария фокусируется на работе: «Ну и прекрасно, сударыня, чего же лучше, и занимайтесь себе своим искусством», — рекомендует она самой себе.

На момент написания этих строк до дня её смерти остаётся два года. Муся не станет всемирно известной и так и не встретит любовь всей своей жизни: «Говорят, что у меня был роман с С. и что поэтому-то я и не выхожу замуж. Иначе не могут объяснить себе, как это я, имея хорошее приданое, не сделалась до сих пор ни графиней, ни маркизой. Дурачье!.. Это было бы, может быть, весьма поэтично — отказывать разным маркизам из-за любви; но увы! — я отказываю им, руководствуясь рассудком».

У Марии было несколько влюбленностей, и одна из них даже дошла по поцелуев, но чувства, похожие на любовь, она питала только к своему старшему другу Жюлю Бастьен-Лепажу. Они познакомились в 1882 году на балу. Работы художника производили на Мусю сильное впечатление, но сам Лепаж показался с первого взгляда довольно невзрачным. Вот как девушка описывает впечатления от встречи: «Очень мал ростом, белокур, причёсан по-бретонски. У него вздернутый нос и юношеская бородка. Вид его обманул мои ожидания. Я страшно высоко ставлю его живопись, а между тем на него нельзя смотреть как на учителя. С ним хочется обращаться как с товарищем, но картины его стоят тут же и наполняют зрителя изумлением, страхом и завистью».

Мария Башкирцева. «Дождевой зонт». 1883 год

Несколько дней спустя Жюль зашел к Мусе в гости, дал комментарии по поводу её работ и отметил талант девушки, а потом стал заходить всё чаще. «Итак, сегодня у нас обедали — великий, настоящий, единственный, несравненный Бастьен-Лепаж и его брат», — вспоминала она. После похорон Тургенева Мария садится перечитывать его роман и делает вывод, что это был «великий писатель, очень тонкий ум, глубокий аналитик, истинный поэт, своего рода Бастьен-Лепаж», — в каждом талантливом человеке она видит черты друга.

Мария Башкирцева пишет портрет молодой женщины. 1880-е годы. Фото: Wikimedia Commons

Переписка с Мопассаном

В 26 лет, незадолго до смерти, уже тяжело больная Мария решила написать своему любимому писателю Ги де Мопассану. В игривой манере она анонимно призналась мужчине в своей симпатии и уверила его, что обворожительно хороша. Ги де Мопассан ответил, завязалась переписка, в которой Мария то и дело подтрунивала над 33-летним новеллистом и высказывала недовольство его рассказами. Вот фрагменты из их переписки:

М: «Не в обиду Вам сказано, что за банальность эта история о старушке матери, мстящей пруссакам!..» (речь идет о рассказе «Старуха Соваж». — Прим. ред.)

Г: «Я чуть ли не испытываю смутное желание наговорить Вам дерзостей»

М: «Волосы — светло-русые, рост — средний, родилась между 1812 и 1863 годом. А что касается нравственного облика… О нет. Вам показалось бы, что я себя расхваливаю, и Вы вмиг догадались бы, что я родом из Марселя»

Г: «Вы, правда, можете оказаться молодой и очаровательной женщиной, и в один прекрасный день я буду счастлив расцеловать Ваши ручки. Но Вы также можете оказаться и старой консьержкой, начитавшейся романов Эжена Сю. Вы можете оказаться образованной и перезрелой девицей-компаньонкой, тощей, как метла. <…> Я был бы в отчаянии, если бы мне пришлось иметь дело с тощей корреспонденткой»

М: «Я вижу Вас отсюда. У Вас должен быть довольно большой живот, коротенькая жилетка из материи неопределенного цвета, и последняя пуговица непременно должна быть оторвана» (к письму был приложен рисунок, изображающий полного мужчину, сидящего в кресле под пальмой на берегу моря. Возле стоит стол, на нем — кружка пива, на краю стола — потухшая сигара. — Прим. ред.)

«Я оппортунистка и в особенности подвержена моральным заразам; таким образом, может случиться, что и у меня вдруг не хватит поэтического чутья, точь-в-точь как у вас»

Г: «Какие духи Вы предпочитаете? Вы гурманка? Какой формы Ваше ухо?»

М: «Каким ароматом я благоухаю? Ароматом добродетели. Вульгарных благоуханий, иначе говоря, духов, я не признаю»

Г: «Не спрашиваю Вас, замужем ли Вы. Если да, Вы ответите мне нет. Если нет, ответите да»

М: «Если бы я была замужем, разве осмелилась бы я читать Ваши ужасные книги?»

Г: «Вы спрашиваете, кто мой любимый современный художник? Милле»

М: «Милле хорош, но Вы так выговариваете имя Милле, как буржуа — имя Рафаэля. Советую Вам взглянуть на работы кисти молодого современного художника по имени Бастьен-Лепаж»

Г: «О! Теперь-то я Вас знаю, прекрасная маска: Вы преподаватель шестого класса лицея Людовика Великого. Признаюсь, я уже и раньше догадывался об этом, так как Ваша бумага издавала легкий запах нюхательного табака <…> Ах, старый плут, старая лицейская крыса, старый латинский буквоед, и Вы намеревались сойти за хорошенькую женщину!»

М: «Злополучный золяист! Но это прямо восхитительно! Да, милостивый государь, я имею честь состоять старой лицейской пешкой, как Вы выражаетесь, и я Вам докажу это восемью страницами моральных поучений»

Г: «Мы дошли до такой точки, что можем говорить друг другу „ты“, не правда ли? Итак, я говорю тебе „ты“, и наплевать, если ты недоволен. Адресуйся тогда к Виктору Гюго — он назовет тебя „дорогим поэтом“. <…> Так как мы откровенны друг с другом, то предупреждаю тебя, что это моё последнее письмо, потому что переписка мне уже начинает надоедать. <…> У меня нет никакого желания познакомиться с тобой. Я уверен, что ты безобразен, и вдобавок нахожу, что послал тебе уже достаточно автографов вроде этого. Известно ли тебе, что они стоят от десяти до двадцати су за штуку, в зависимости от содержания?»

М: «Слишком уж остро пахнет Ваше письмо! Вовсе уж не было надобности в такой силе аромата, чтобы заставить меня задохнуться. <…> Если у Вас еще сохранились мои автографы, пришлите их мне. Что касается Ваших, то я уже продала их в Америку за сумасшедшую цену»

Последний штрих

В 1884-м Жюль Бастьен-Лепаж заболевает. Ходят слухи, что у него ревматизм, но когда Мария видит его в постели, то понимает, что его болезнь гораздо страшнее. По слухам она узнает, что недуг связан с желудком. Это был рак. Муся старалась навещать друга, но и её состояние было уже тяжелым. Вот последняя запись её дневника: «Да, я чахоточная, и болезнь подвигается. Я больна, никто ничего об этом не знает, но у меня каждый вечер лихорадка, вообще плохо, и мне скучно говорить об этом».

Мария Башкирцева умерла 11 дней спустя, 31 октября 1884 года, в возрасте 26 лет. Её друг Жюль пережил её на пять недель — его не стало 10 декабря.

Похороны Марии были устроены пышно: дом был затянут белой тканью и заполнен цветами, как и гроб художницы, обитый белоснежной материей. На крышке лежала пальмовая ветвь. Смертельно больной Жюль Бастьен-Лепаж наблюдал похоронную процессию из окна своей мастерской. Ги де Мопассан, узнав о кончине Башкирцевой, воскликнул: «Это была единственная Роза в моей жизни, чей путь я усыпал бы розами, зная, что он будет так ярок и так короток!» Через год брат Жюля и друг Марии архитектор Эмиль Бастьен-Лепаж построил по заказу ее матери часовню в византийском стиле над могилой девушки. Внутри часовни стоял мольберт с палитрой, а рядом с иконами висела незаконченная картина Марии «Святые жены».

Мария Башкирцева. «Святые жены». 1883 год

В 1893 году мать издала «Дневник Марии Башкирцевой», многие места из которого удалили. Подлинник обнаружили только в 80-е годы XX столетия — в Национальной библиотеке Франции нашли рукопись, которую считали утраченной.

В России «Дневник» произвел резонанс. Валерий Брюсов признавался, что ничто так не воскрешает его, как дневник Башкирцевой. «Она — это я сам со всеми своими мыслями, убеждениями и мечтами», — писал поэт. Велимир Хлебников советовал художникам будущего брать пример с Марии и вести точные дневники: смотреть на себя как на небо и вести точные записи восхода и захода звёзд своего духа. Марина Цветаева посвятила «блестящей памяти» Башкирцевой свой первый сборник стихов «Вечерний альбом» (она также переписывалась с матерью художницы). А Василий Розанов, напротив, назвал дневник полуфранцуженки Башкирцевой гениально-порочным и не рекомендовал к прочтению. Многие читатели отмечали скверный характер, наглость и самодовольство барышни, кто-то восхищался её откровенностью, а кто-то пугался пророческих строк, которые Мария писала ещё в юности:

«Если я умру вдруг, внезапно захваченная какой-нибудь болезнью!.. Быть может, я даже не буду знать, что нахожусь в опасности, — от меня скроют это. А после моей смерти перероют мои ящики, найдут этот дневник, семья моя прочтет и потом уничтожит его, и скоро от меня ничего больше не останется, ничего, ничего, ничего! Вот что всегда ужасало меня! Жить, обладать таким честолюбием, страдать, плакать, бороться и в конце концов — забвение… забвение, как будто бы ты никогда и не существовал…»

«Если я и не проживу достаточно, чтобы быть знаменитой, дневник этот все-таки заинтересует натуралистов: это всегда интересно — жизнь женщины, записанная изо дня в день, без всякой рисовки, как будто бы никто в мире не должен был читать написанного, и в то же время с страстным желанием, чтобы оно было прочитано».

Мария Башкирцева оставила более 150 картин и около 200 рисунков. Большая часть из них была утрачена во время Второй мировой войны, часть приобрели музеи Франции и Америки. Одна из её лучших работ, «Встреча» (оценкой за которую Мария была разочарована), находится в Люксембургском музее Парижа, а в Музее Массена в Ницце есть целый отдельный зал Башкирцевой. Несколько картин хранятся в Русском музее, Третьяковской галерее, Днепропетровском, Саратовском, Харьковском художественных музеях.

Мария Башкирцева. 1878 год / Изображение на обложке: Wikimedia Commons
Комментарии(2)
Какие чудесные картины! Какая интересная личность
Картины очень понравились!
Больше статей