Не любить чтение, но практиковать его как вынужденную меру для сохранения нейронных связей — обычное дело. Быть притом равнодушным к Достоевскому, Сартру и Сэлинджеру — вариант нормы. Примите это (умоляю)!
«Что, сынку, помогли тебе твои ляхи?»
Терпеть не могу, когда речь заходит о литературе. Ранят ситуации, в которых нужно признаться, что чего-то не читала. А из того, что читали примерно все, я не читала многое.
И нет бы поддержать меня… Не знаю, удостоить сочувствием плебейку, которая не читала «Тома Сойера», «Графа Монте-Кристо», «Над пропастью во ржи» и «Тошноту».
Так нет, все выпячивают глаза, орут: «Чего-о-о?» — и спрашивают, чем же я тогда занималась в детстве. Так и хочется сказать: «Принимала любовь родителей». Но такими темпами я без друзей останусь.
Так что честно признаюсь, что рубилась на планшете в Sims, смотрела прохождения Minecraft (всё еще хочу замуж за Лололошку) и читала наперед школьные учебники. Биология Пасечника за 8-й класс… Как вспомню, так вздрогну.
Но вообще, все такие умные, что аж зла не хватает. Главное, сюжетов никто не помнит. Имен героев, за исключением главных, — тоже. Рассказать о культурном и идейном значении боготворимых книг, избегая общих слов и клише из популярного литературоведения (знаете, лично, откровенно, с опорой на себя), — тоже, как выясняется, проблема.
Более того, всех этих книжных червей после баров или клубов по домам я развожу — не они меня. Как-то ехала в таком положении в такси с одним молодым человеком — он полвечера затирал мне про Анджея Сапковского и Станислава Лема, а потом уподобился стреноженной свинье: наглой, бесцеремонной и нетранспортабельной. Вот такая тонкая личность.
Под конец поездки он изверг из себя всё выпитое в целлофановый пакет, который я под ним держала, и виновато заскулил. Так и хотелось сказать: «Что, сынку, помогли тебе твои ляхи?»
Неоднозначные реакции я получаю и на чистосердечные признания в том, что попросту не люблю читать. В том, что мне физически тяжело это делать, что чтение для меня — занятие, сопоставимое с нелюбимой работой. Вот как едут на нее миллионы людей каждое утро, чтобы были деньги на хлеб, интернет и коммуналку, так и я открываю раз в месяц новую книгу, с мотивацией от противного — чтобы не отупеть.
«Не могла же я в этот момент ковыряться в носу…»
Как у меня проходит чтение… Беру книгу — не подростковый роман, не графоманию, не второсортный треш, полный клише и трюизмов, зато с рекомендацией от The New York Times, и даже не 200-страничный текст от какого-нибудь распиаренного западного гуманитарного эксперта в халтурной, но модной верстке от нишевого издательства. В общем, беру книгу — и мучусь.
Из последнего были «Эмигранты» Алексея Толстого в старом советском издании. 250 полупрозрачных страниц с мелким-мелким шрифтом. Очень интересная литература. Политика мешается с пошлостями мира сего, авангардная пролетарская пропаганда — с трудно скрываемой тоской Алексея Николаевича по старорежимной эстетике.
Читалось через боль.
Сессия I — 41 минута.
Села. 10 страниц даются легко, следующие — с трудом. «Москва окружена, большевикам — смерть. Хамуд, хабиби, хамуд! Хамуд, хабиби! Но Деникин отступает, Юденич отступает, Колчак отступает… В Англии забастовка, в Италии волнения…» Чем так пахнет? Кошка изволила мимо лотка. На этом эстетическом опыте сессия и кончилась.
Сессия II — 57 минут.
«Мадам Мари, мадам Вера и мадам Лили жили праздно. Спали до десяти утра; непричесанные, в шелковых пижамах, подолгу сидели за утренним кофе, курили папироски. Иногда гуляли, но больше валялись под двумя старыми липами напротив каменного крыльца». Заснула в слезах от того, что хочу так же. Но завтра на учебу: электричка в 7:54, полный вагон, злые женщины, которые тоже хотят, но не могут как Мари, Вера и Лили.
Сессия III — 26 минут.
Случились эти неполные полчаса два дня спустя. О чем там речь-то шла? Ладно, думаю, по ходу дела заново въеду. Тяну я мозг по тексту, тяну, а тут — хоба! — «Пользователь N отправил нам видео». Ну как не посмотреть? А потом сразу — то есть через час-другой непрерывного листания вертикальных видео — спать.
Следующие сессии были столь же «продуктивными». Каждая глава давалась как-то вымученно, сложно, через не могу. Так что на книгу далеко не библейского объема я потратила месяц.
Дочитывала в «Сапсане». Справедливости ради, осилила 80 страниц за поездку! Благо рядом сидел парень, который респектабельно читал Делёза — была мотивация читать и тем показать, что я тоже из эстетов. Правда, он ни разу не посмотрел в мою сторону… А вдруг посмотрел бы! Не могла же я в этот момент ковыряться в носу или листать тиктоки (занятия по уровню интеллектуальной нагрузки сопоставимые).
Сейчас сижу, впрочем, и понимаю: он подавал знаки внимания! Жмурился, клал под нос согнутый палец, прикрывая ухмылку, и картинно, с ложной сдержанностью хихикал. Над чем можно смеяться в текстах Делёза, я не совсем понимаю… Да! Это очевидно — смешки были адресованы мне.
«Быть может, я дура»
Так вот, чтение дается мне с трудом. На физическом уровне трудно мне распознавать буквы, воображать прочитанное, соединять образы, созданные словами по отдельности, в образ, который должен возникнуть из предложения.
Проще даются описательные вещи. С большим удовольствием читала я, например, «Жизнь Арсеньева». Зарезанный перочинным ножиком грач, крышка черного гроба в синей темноте весенней ночи, капустный суп в русском доме, искушения молодого барчонка, не признающие ни приличий, ни сословий.
Сюжета, к слову, восстановить не могу — хотя читала всего-то год назад. Так или иначе, телесная и физическая проблематика дается мне с меньшим трудом. Хотя и над ней я чуть веки до дыр не протерла, стараясь порой привести себя в чувства, вернуть ускользающую концентрацию.
А вот литература идей для меня большое испытание. Мне суп с капустой представить-то сложно, если он у меня под носом не стоит. А тут сквозь века тянется ко мне через свой опус какой-нибудь бородатый мужик и говорит:
«Аня, визуализируй экзистенцию! Аня, катарсис! Аня, надрыв! Аня, ты дура, если не можешь!»
Быть может, я дура. Но мне ни капли не трудно в этом признаться. Я вам вот еще какую вещь запросто скажу. В моем личном аду стоит заплаканный стол, где я читаю Достоевского: «В конце ноября, в оттепель, часов в девять утра, поезд Петербургско-Варшавской железной дороги на всех парах подходил к Петербургу…» А надо мной — учительница литературы из старшей школы.
Она говорит — нет, кричит! — что-то неразборчивое, изо рта у нее летит рис с кинзой, застрявший в обеденном перерыве меж поредевших зубов.
Общий посыл такой: выбирая, кого спасти из пожара — родную мать или Фёдора Михайловича Достоевского, — ты должна выбрать классика. Иначе ты не русский человек, Аня! Иначе ты сбоку припека на теле великой русской культуры!
Последнее нам, кстати, правда говорили. Нам, десятиклассникам еще, даже стыдно было и страшно при этих словах. Прыщи краснели, не то что щеки. Это же ужасно: оказаться на периферии, а не в центре чего-то великого.
«Вопли „бесноватых“ в церкви слышала»
Так или иначе, я назло Маргарите Павловне сохранила если не любовь, то пиетет к нашей литературе. И до сих пор читаю в основном русскую классику. Осилила — даже через боль и не могу — «Жизнь и судьбу», «Войну и мир», «Доктора Живаго» и даже — вы сейчас упадете от того, насколько я крутая, — «Жизнь Клима Самгина». На прочтение последней ушло, правда, полгода, но не суть…
Из Достоевского, правда, пока только «Преступление и наказание». Но вот прочитаю я вдобавок «Бесов» или «Братьев Карамазовых»… Что я вынесу? Специально не лезу сейчас в тексты действительно умных людей, которым доступны смыслы высшего порядка. Не буду повторять их выводы из великих (я без шуток признаю это!) текстов великого писателя.
Вместо этого восстановлю в памяти очевидные, на мой взгляд, вещи, осознание которых, по словам многих моих знакомых, никому не доступно без помощи соответствующей литературы:
- Человек — существо неоднозначное, в котором божественное вечно соперничает с греховным;
- Свобода — право набить шишки и залечить их покаянием;
- Народ наш многострадален, но имеет все шансы на искупление;
- Нигилизм и революция — зло.
Милые мои, я и так это знаю. В деревне выросла и жрала черствые пряники, которые тетя Наташа из сельпо отдавала желающим по полкило на рыло. Я видела, как люди спиваются, опускаются на самое дно. Видела, как бобик ППС приезжает на вызов с поножовщиной к соседнему дому. У меня прадед топором зарубил собутыльника!
Вопли «бесноватых» в церкви слышала. Самих их не видела, так как бабушка в таких случаях — два точно остались в памяти — всегда выводила меня на паперть.
Я и так вспоминать об этом не хочу особенно. Так вы предлагаете мне к этому вернуться — только еще и через бесповоротно мрачный, да к тому же нескладно (по меркам русской литературы) написанный текст. Вы думаете, я не пыталась? Пыталась! Не вышло!
«Жалею, что у меня нет смирительной рубашки»
Претензии у меня, ясное дело, не к Достоевскому. Он слон, я Моська. Претензии, собственно, к людям, которые меня брезгливо, как прокаженную, толкали и продолжают толкать к литературе, которая мне не близка. Хотя я протестую, объясняюсь и, более того, признаюсь в ужасном — не люблю я читать. Это для меня не форма досуга, не источник удовольствия. Это для меня работа.
Я жалею, что у меня нет смирительной рубашки и человека, который без вопросов завяжет ее по первой просьбе. Так бы я освоила всю литературу, что пылится в шкафу, не отвлекаясь на думскроллинг, вертикальные видео и непреодолимое желание протереть пыль на всех вертикальных поверхностях в доме — лишь бы не читать.
Мне вообще претят всяческие наставления в плане литературы. И бесцеремонные, дикие «Что-о-о?» в ответ на чистосердечное признание в том, что я не читала книг, которые ценит и превозносит большинство читающих людей. Если после каждого такого выпада я буду покорно открывать книгу и восполнять изобличенные вами пробелы в знаниях, меня просто-напросто разорвет на части.
Так вот, j’accuse[1]! Меня бесят молодые эстеты и интеллектуалы с московских бульваров, которые судят людей по тому, читали они или нет признаваемую ими литературу. Меня бесят надменные профессора, которые за свое советское детство, где не было ни болота вертикальных видео, ни бешеных темпов жизни, прочитали всего Дюма и Верна, а теперь смотрят на меня как на идиотку и говорят, что я — тяжелый случай и жертва ЕГЭ.
Я не вы. Не стыдите меня за это. Не обесценивайте свой читательский опыт, находя единственное его применение в том, чтобы козырять им перед дурами вроде меня.
Обложка: коллаж «Мела». Фото: © Kristina Drozd, Roman Samborskyi / Shutterstock / Fotodom
