«Мама живет для детей и отца, другой жизни у нее не должно быть»: воспоминания сына Льва Толстого о детстве

Многое об отношениях в семье Льва Толстого мы знаем из дневников его жены Софьи Берс. О несчастье в каждой семье они рассказывают лучше «Анны Карениной». А счастье было? Да. По крайней мере у детей этой пары. Издательство «Бослен» совместно с Государственным музеем-заповедником Л. Н. Толстого выпустило «Мои воспоминания» — книгу сына писателя, Ильи Львовича Толстого. Публикуем отрывок из нее, где, кстати, и про судьбу Берс написано.

Впечатления раннего детства

У мама не было своей комнаты. В гостиной в углу стоял маленький письменный столик, где она заказывала обед, записывала покупки и «переписывала». Что она «переписывала», я долго не знал. Я знал только, что это было что-­то очень нужное и важное.

Папа днем уходил в свой кабинет и «занимался», и тогда мы не должны были шуметь и никто не смел к нему входить. Чем он там «за­нимался», мы, конечно, не знали, но с самого раннего детства мы при­выкли его уважать и бояться.

Мама — это другое дело. Она — наша, и она тоже боится папа. Она должна всё для нас делать. Она следит за нашей едой, она шьет нам рубашки, лифчики и штопает наши чулки, она бранит нас, когда мы по росе намочим башмаки, она «переписывает», — она всё.

Что бы ни случилось: «Я пойду к мама… Мама, меня Таня дразнит». — «Позови ее сюда… Таня, не дразни Илюшу, он маленький». — «Где мама?» На кух­не, или шьет, или в детской, или «переписывает». Ее легкие частые шаги то и дело раздаются по всем комнатам дома, и везде она успевает всё сделать и обо всех позаботиться.

Я не знал тогда, что мама часто просиживала за «переписыванием» до трех-­четырех часов утра и что она восемь раз переписывала своей рукой всю «Войну и мир» и, вероят­но, еще больше раз переписала составленные отцом «Азбуки», «Книги для чтения» и роман «Анна Каренина».

Никому из нас в голову не могло прийти, чтобы мама могла когда-­нибудь устать или быть не в духе или чтобы мама что-­нибудь за­хотела для себя

Мама живет для меня, для Сережи, для Тани, для Лели, для всех нас, и другой жизни у нее не может и не должно быть.

Вспоминая о мама теперь, когда мне уже за шестьдесят лет, я ча­сто думаю: какая это была удивительно хорошая женщина, уди­вительная мать и удивительная жена. Не ее вина, что из ее мужа впоследствии вырос великан, который поднялся на высоты, для обык­новенного смертного недостижимые. Не ее вина, что он шагнул так, что она невольно осталась далеко позади него, и не ее вина, что, когда он, в середине восьмидесятых годов, захотел переменить свою жизнь и уйти от нее, она не могла перенести разлуки с ним и уговорила его остаться. Не ее вина также и та, что у нее в то время было на руках во­семь человек детей, и в том числе грудной ребенок.

Отец женился на моей матери, когда ему было уже тридцать пять лет, а ей восемнадцать. Для него она тогда была почти ребенком, Сонечкой Берс. И Сонечкой она для него и осталась надолго. Разни­ца лет никогда не сглаживается. Когда мне было пятьдесят лет, а моей матери семьдесят — я всё же был для нее тем же Илюшей, каким я был и в детстве. Так же и в отношениях моего отца и матери. Ее мо­лодость, ее экспансивность, женственность и необычайное самоотре­чение дали ему двадцать лет безоблачного семейного счастья.

Луч­шей жены он не желал и не мог желать. Он ее воспитал на свой лад и внушил ей те понятия, которые в то время казались ему правильны­ми. Он идеализировал ее в образах своих романов, отчасти в Наташе и в Долли. Знал ли он, что придет время, когда он от прежних своих идеалов отречется и вызовет к жизни другие, более высокие и бес­плотные.

И женился ли бы он на ней и был ли бы он счастлив в те первые двадцать лет женатой жизни, если бы Сонечка Берс из Наташи Рос­товой вдруг преобразилась в проповедницу чистого христианства, опрощения и платонического брака, он, который мечтал тогда об уве­личении своего состояния, скупал дешевые земли у самарских баш­кир и заставил ее родить тринадцать человек детей.

Как это далеко от того, к чему впоследствии пришел отец!

Помню я, как папа иногда ездил по делам в Москву. В те времена он еще носил в Москве сюртук, сшитый у лучшего в то время француз­ского портного Айе. Помню я, как он, вернувшись из Москвы, с вос­торгом рассказывал мама, как он был у генерал­-губернатора, князя Владимира Андреевича Долгорукова, и как князь сказал ему, что, ког­да Таня (которой было в то время лет семь-­восемь) вырастет, он устроит для нее бал. Как странно это кажется теперь! И странно то, что Долгорукий свое слово действительно сдержал, и Таня была у него на балу, но это было уже в то время, когда отец пережил свой духовный переворот и от светской жизни и балов ушел безвозвратно.

Говорю это не в осуждение кого­-либо, а лишь для того, чтобы опровергнуть всякие осуждения как отца, так и матери. «Tout com­ prendre c’est tout pardonner^[1]».

Как часто я слышал эти слова из уст отца!

С самого раннего моего детства и до переезда нашей семьи в Москву, то есть до 1881 года, вся моя жизнь протекла почти безвы­ездно в Ясной Поляне.

Росли мы так.

Главный человек в доме — мама. От нее зависит всё. Она заказы­вает Николаю­-повару обед, она отпускает нас гулять, она всегда кор­мит грудью какого-­нибудь маленького, и она целый день торопливы­ми шагами бегает по дому. С ней можно капризничать, хотя иногда она бывает сердита и наказывает.

Она всё знает лучше всех людей. Знает, что надо каждый день умы­ваться, за обедом надо есть суп, надо говорить по­-французски, учиться надо, не ползать на коленках, не класть локти на стол, и если она сказа­ла, что нельзя идти гулять, потому что сейчас пойдет дождь, то это уж наверное так будет и надо ее слушаться. Когда я кашляю, она дает мне лакрицу или «капли датского короля», и я поэтому очень люблю каш­лять. Когда мама уложит меня в постель и уйдет наверх играть с папа в четыре руки, я долго-­долго не могу заснуть, и мне делается обидно, что меня оставили одного, и я начинаю кашлять и не успокоюсь до тех пор, пока няня не сходит за мама, и я сержусь, что она долго не идет.

И я ни за что не засну, пока она не прибежит и пока не накапает в рюмку ровно десять капель и не даст их мне.

Папа умнее всех людей на свете. Он тоже всё знает, но с ним капризничать нельзя.

Позднее, когда я уже умел читать, я узнал, что папа «писатель». Это было так: мне как­-то понравились какие-­то стихи. Я спросил у ма­ма: «Кто написал эти стихи?» Она мне сказала, что их написал Пушкин и что Пушкин был великий писатель. Мне стало обидно, что мой отец не такой. Тогда мне мама сказала, что и мой отец известный писатель, и я был этому очень рад.

За обедом папа сидит против мама, и у него своя круглая серебря­ная ложка. Когда старушка Наталья Петровна, которая жила при Татьяне Александровне внизу, нальет себе в стакан квас, он берет его и выпивает сразу, а потом скажет: «Извините, Наталия Петровна, я не­чаянно», — и мы все очень довольны и смеемся, и нам странно, что па­па совсем не боится Натальи Петровны. А когда бывает пирожное ки­сель^[2], то папа говорит, что из него хорошо клеить коробочки, и мы бежим за бумагой, и папа делает из нее коробочки.

Мама за это сердится, а он ее тоже не боится.

Иногда с ним бывает очень весело.

Он лучше всех ездит верхом, бегает скорее всех, и сильнее его ни­кого нет.

Он почти никогда нас не наказывает, а когда он смотрит в глаза, то он знает всё, что я думаю, и мне делается страшно.

Я могу солгать перед мама, а перед папа не могу, потому что он всё равно сразу узнает. И ему никто никогда не лжет.

И все наши секреты он тоже знает. Когда мы играли в домики под кустами сирени, у нас было три больших секрета, и никто, кроме Сережи, Тани и меня, этих секретов не знал. Вдруг папа пришел и ска­зал, что он знает все три наши секрета и что все они начинаются на букву «б», и это была правда. Первый секрет был, что у мама скоро бу­дет «бебичка», второй — что Сережа влюблен в «баронессу», а третий я теперь не помню.

Игры, шутки отца, чтение, учение

С тех пор как я себя помню, наша детская компания разделялась на две группы — больших и маленьких — big ones и little ones.

Большие были — Сережа, Таня и я. Маленькие — брат Леля и се­стра little Маша, которая называлась так в отличие от моей двоюрод­ной сестры big Маши Кузминской.

Мы, старшие, держались всегда отдельно и никогда не принимали в свою компанию младших, которые ничего не понимали и только мешали нашим играм.

Из­-за маленьких надо было раньше уходить домой, маленькие мо­гут простудиться, маленькие мешают нам шуметь, потому что они днем спят, а когда кто-­нибудь из маленьких из-­за нас заплачет и пойдет к мама жаловаться, большие всегда оказываются виноваты, и нас же из­-за них бранят и наказывают.

Ближе всего и по возрасту и по духу я сходился с сестрой Таней. Она на полтора года старше меня, черноглазая, бойкая и выдумчивая. С ней всегда весело, и мы понимаем друг друга с полуслова.

Мы знаем с ней такие вещи, которых, кроме нас, никто понять не может.

Мы любили бегать по зале вокруг обеденного стола. Ударишь ее по плечу и бежишь от нее изо всех сил в другую сторону.

— Я последний, я последний.

Она догоняет, шлепает меня и убегает опять.

— Я последняя, я последняя.

Раз я ее догнал, только размахнулся, чтобы стукнуть, — она оста­новилась сразу лицом ко мне, замахала ручонками перед собой, ста­ла подпрыгивать на одном месте и приговаривать: «А это сова, а это сова».

Я, конечно, понял, что если «это сова», то ее трогать уж нельзя, с тех пор это так и осталось навсегда. Когда говорят: «А это сова», — значит, трогать нельзя.

Сережа, конечно, этого не мог бы понять. Он начал бы долго расспрашивать и рассуждать, почему нельзя трогать сову, и решил бы, что это совсем не остроумно. А я понял сразу, что это даже очень умно, и Таня знала, что я ее пойму. Поэтому только она так и сделала.

Нас с Таней понимал как следует только один папа, и то не всегда. У него были свои очень хорошие штуки, и кое­-чему он нас научил.

Была, например, у него «Нумидийская конница».

Бывало, сидим мы все в зале, только что уехали скучные гости — все притихли, — вдруг папа соскакивает со стула, подымает кверху од­ну руку и стремглав бежит галопом вприпрыжку вокруг стола. Мы все летим за ним и так же, как он, подпрыгиваем и махаем руками.

Обежим вокруг комнаты несколько раз и, запыхавшись, садимся опять на свои места совсем в другом настроении, оживленные и весе­лые. Во многих случаях «Нумидийская конница» действовала очень хо­рошо. После нее забывались всякие ссоры и обиды и страшно скоро высыхали слезы.

Хороши были тоже некоторые шуточные стихи, которые мы в дет­стве слышали от отца.

Не знаю, откуда он их взял, но помню только, что нас они забавля­ли страшно.

Вот они:

Die angenehme Winterzeit

Ist^[3] очень карашо,

Beiweilen wird’s ein wenig kalt^[4],

Небось будет тепло.

Auch wenn man noch nach Hause kommt,

Da steht der Punsch bereit;

Ist das nicht очень карашо

An kalter Winterzeit!^[5]

Другое стихотворение, произносимое тоже на ломаном немецком языке, читалось так:

«Тохтор, тохтор Hüppenthal,

Как тэбэ менэ не жаль.

Ты мнэ с голоду морришь,

Трубку курить не велишь».

«Паастой, паастой, паастой…»

Эти стихи пускались в ход в разных случаях жизни и отлично действовали, когда иногда, ни с того ни с сего у кого-­нибудь из нас бывали «глаза на мокром месте».

В этот же период нашего детства мы увлекались чтением Жюля Верна.

Папа привозил эти книги из Москвы, и каждый вечер мы собира­лись, и он читал нам вслух «Детей капитана Гранта», «80 000 верст под водою», «Путешествие на луну», «Три русских и три англичанина» и, наконец, «Путешествие вокруг света в 80 дней».

Этот последний роман был без иллюстраций. Тогда папа начал нам иллюстрировать его сам.

Каждый день он приготовлял к вечеру подходящие рисунки пе­ром, и они были настолько интересны, что нравились нам гораздо больше, чем те иллюстрации, которые были в остальных книгах.

Я как сейчас помню один из рисунков, где изображена какая­-то буддийская богиня с несколькими головами, украшенными змеями, фантастичная и страшная.

Отец совсем не умел рисовать, а всё­-таки выходило хорошо, и мы все были страшно довольны.

Мы с нетерпением ждали вечера, и все кучей лезли к нему через круглый стол, когда, дойдя до места, которое он иллюстрировал, он прерывал чтение и вытаскивал из­-под книги свою картинку. После Жюля Верна, уже при французе Nief’e, нам читали «Трех мушкетеров» Дюма, и папа сам вычеркивал те места, которые нельзя было слушать детям. Нас интересовали эти запретные страницы, в которых говорилось о любовных интригах героев, нам хотелось их прочесть тайком, но мы этого делать не решались.

Обложка: коллаж «Мела». Фото: © Bain News Service / Library of Congress / Public Domain; Репродукция ТАСС