Бокс, музыка и первая любовь: отрывок из книги для подростков «Баллада о сломанном носе»

Если боксом заниматься совсем не нравится, а нравится петь арии — это и нужно делать. Вот только в 12 лет не так просто бросить то, что нравится маме. Роман норвежца Арне Свингена — это история, в которой два подростка оказываются сильнее одного взрослого. «Мел» публикует отрывок из «Баллады о сломанном носе», которая вышла в издательстве «Белая ворона».

Во дворе школы я остановился и огляделся. Этот день по-прежнему может стать удачным. Совсем ужасных дней вообще не бывает. Главное — отыскать это хорошее, откопать его. Пускай начало не самое веселое, но у меня еще есть все шансы откопать золотой слиток. Или еще что-нибудь блестящее.

Народ вокруг радовался. Эти выиграли в футбол. А вон тот встретился со старым другом. А кто-то еще нашел своего отца.

В школьном дворе я остановился. Вокруг никого не было. Школа была пуста и мертва. «Кстати, о смерти!» — вспомнил я вдруг. Что это я тут топчусь? Мог бы и к Гейру в больницу заглянуть. Если он еще жив…

Неудивительно, что всякие размышления вгоняют людей в тоску.

— Хорошо, что ты пораньше пришел! — воскликнул кто-то за моей спиной.

Я обернулся и увидел широко улыбающегося учителя Эгиля.

— Ой, добрый день!

— Как твой голос?

— Все в порядке.

— Я хотел уточнить… — Учитель запнулся, видимо подбирая нужные слова. — На той записи… Ведь это ты поешь, правда?

— Да.

— Отлично! Я просто для ясности… Ведь вчера на репетиции тебя не было.

— Послушайте… А что, если я… — Теперь подыскивать слова приходилось уже мне, а они почему-то то и дело вылетали из головы.

— Что?

— Вы любите бокс?

— Бокс? Ничего не имею против бокса. А почему ты спрашиваешь?

— Ну…

Мобильник у меня в кармане зажужжал и затренькал. Я вытащил его и увидел, что звонит Кристиан.

— Простите, мне надо ответить, — извинился я и отошел в сторону. Учитель понимающе кивнул и направился в школу.

— Алло.

— Привет, Барт, что делаешь?

— Да вот в школу пришел.

— Ну, круто. Круто… — Он на секунду умолк. — Слушай, тут кое-что случилось…

— Что случилось?

— Да Роберт — у него в семье проблемы и ему пришлось уехать, а один я на ринг выйти не могу.

— Ты просто обязан прийти!

— Фигня какая-то получилась, ты уж прости… Но в одиночку мне этого не осилить.

— Но… что же мне делать тогда?

— Я бы только испортил все. Но вот если кто-то к тебе полезет, ты скажи — Я приду и набью ему рожу. Обещаю.

Во рту у меня пересохло. Будь у меня деньги, я бы с радостью заплатил Кристиану.

— Но Кристиан…

— И к тому же у меня свидание.

— А-а… ясно.

Мы попрощались, и я нажал на отбой. Я стоял на школьном дворе один. Словно на необитаемом острове. За оградой гудели машины. С тротуара доносились голоса прохожих. Где-то совсем вдалеке кричали дети. Но на моем островке был только я. А кому нужен остров, на котором никого нет?

Я окинул взглядом школу. Она казалась больше, чем обычно. Не нравится мне эта школа. Чересчур большая, и от нее одни неприятности. Я прошел через двор и вошел в ту же дверь, за которой за несколько минут до меня скрылся учитель. Затем я поднялся по лестнице на второй этаж, подошел к окну и широко распахнул его. Внизу я увидел женщину с коляской, мальчишек на велосипедах и мужчину с тростью, направлявшегося в магазин.

Я вдохнул — глубоко-глубоко. И где-то в самой глубине моего тела родилась музыка. Из горла вырвался звук. Громкость я прибавил до максимума. Люди начали оборачиваться. Они смотрели на школу и видели меня в окне. Я пел во все горло, и казалось, будто звук даже слегка вибрирует. А потом что-то произошло — и случилось это внезапно. Словно кто-то ударил вдруг по моему голосу мечом — звуки рассыпались и смешались.

Мальчишки на велосипедах засмеялись. Дама с коляской зашагала дальше. И лишь старик не сдвинулся с места и стоял, прислушиваясь к какофонии звуков. Я замолчал. Продолжать смысла не было.

— Барт… — раздался за спиной хорошо знакомый голос.

— Да, — откликнулся я, не оборачиваясь.

— Э-эхм… Я… Я слышал, как ты… поешь, — сказал учитель.

— Угу.

— Может, тебе все же не стоит сегодня выступать на празднике?

— Может, и не стоит.

— Ничего страшного не случится. У нас и так достаточно номеров. И праздник получится просто отличный.

— Это правда мой голос на той записи.

— Да-да, конечно, но… В зале будет много народу и…

— Я могу не выступать.

Он подошел поближе и положил руку мне на плечо. Взрослые так делают, когда хотят утешить. Но в тот момент я не нуждался в утешении, поэтому резко дернулся, и учитель убрал руку.

— Всем остальным я объясню, почему ты не сможешь петь. Предоставь это мне. И никто не обидится.

Я закрыл окно и обернулся к нему. И обнаружил, что за учительской спиной стоит еще кое-кто. Ада! И лицо у нее такое несчастное, словно случилось что-то жуткое. И я понял — это она из-за меня такая несчастная! Из-за парня, который может петь только зубным щеткам и шкафчикам с лекарствами.

Ада подошла и взяла меня за руку. — Вы?.. — начал учитель.

Мы одновременно покачали головами.

— Давай пой, — тихо скомандовала она, — только закрой глаза.

Рука ее была теплой. Я зажмурился, и учитель вдруг исчез. Кажется, Ада шепнула мне: «Все хорошо», — но в этом я не уверен.

— И что это все значит… что происходит…

Бормотание учителя куда-то кануло, я втягиваю в себя воздух и задерживаю его — секунду, две, три. Сдерживая дыхание, я успеваю подумать, что это плохая идея. Но в ту же секунду понимаю, что стою вовсе не на лестнице, и что огорченный учитель вдруг исчез, и что я не прячусь в туалете. Я стою на сцене, а передо мной — целое море людей. И сейчас я буду петь.

Звук рвется из меня. Голос, будто шлем, обволакивает голову. Ада сжала мне руку — наверное, от радости. Звук на воображаемой сцене удивительный — почти как в просторном коридоре. Я старался изо всех сил.

Я один. На сцене.

Я совсем выдохся. Ада выпустила мою руку. Я открыл глаза, и сперва все вокруг показалось мне каким-то чересчур светлым. И вроде перед тем, как я закрыл глаза, учитель стоял дальше.

— Эт-то п-просто… Т-ты… сов-вершенно… — Эгиль заикался от волнения.

— Потрясающе, — прошептала Ада.

— Да! Да! Потрясающе! Ты очень волновался, да? — спросил учитель.

— Я раньше никогда не пел на публике, — признался я.

— А на сцене у тебя получится? Если Ада будет держать тебя за руку?

«Да, у нее такие теплые руки, что я все на свете смогу», — хотелось сказать мне. Но откуда мне было знать, как оно на самом деле повернется.

— Не знаю.

— Ладно. Задам вопрос иначе: рискнем?

— Но если мы с Адой выйдем на сцену вместе и я буду все время держать ее за руку… Получится как-то странно, разве нет? — Я взглянул на Аду.

— Может, и так, — радостно согласился учитель и потер виски. — Послушай, там же есть занавес! Вот что: вы с Адой встанете за занавес, и Ада возьмет тебя за руку. Тогда ты даже не увидишь зрителей. Ты будешь петь, а тем временем на авансцену по очереди выйдут все участники концерта. Затем, когда ты уже почти допоешь, занавес медленно поднимется. От такого эффекта все с ума сойдут!!!

Если постоянно ныть, жизнь лучше не станет. Я всегда считал, что главное — это во всем находить что-то хорошее, и тогда жизнь наладится.

Вот он, мой шанс! Я могу спеть. И не исключено, что все получится. Ведь если я и мысли не допущу о том, что дело пойдет не так, — значит, все действительно получится?

По-моему, в этом есть логика, хотя и странноватая.

— Ладно.

Учитель обнял меня. К такому я не привык.

Затем он ослабил объятья, развернулся и скрылся на лестнице.

— Похоже, он опять заплакал, — сказала Ада.