«Голод всю совесть забирает»: воспоминания моей прабабушки, пережившей блокаду Ленинграда в 16 лет

Меня зовут Елизавета Лихачёва, я редактор «Мела». О блокаде Ленинграда, которая закончилась 82 года назад — 27 января 1944 года, я знаю не из уроков истории, а от своей прабабушки Тамары Ивановны — всё детство она рассказывала мне истории о своей юности. Некоторыми из них я хочу поделиться с вами.

«Мама чувствовала, что мы не выживем»

В 1942 году мне было 16 лет, я жила одна в своей комнате на Малой Пушкарской. Мама уехала из города вместе с госпиталем. Может быть, если бы она не бросила нас, то моя сестра Галя была бы жива. Ее зарезали на улице незадолго до моей эвакуации, немного не дожила. Думаю, просто затащили ее в какой-то двор, потому что она уже ходить совсем не могла.

Мама чувствовала, что мы не выживем. Кто-то ей сказал, что в госпитале дают по 250 грамм хлеба. Женщин, которые могли работать, было очень мало — все были обессилены. А в госпитале нужно было поднимать на себе больных. Тогда приехала новая партия больных, их почти-почти вылечили, и надо было освободить место для новой партии. Мама должна была помочь перевезти их в следующий пункт. Ее, можно сказать, обманули: сказали, что она поможет отвезти и вернется. Но, когда она туда приехала, больных, оказывается, принять было некому, поэтому она осталась помощницей и больше не вернулась в город. Мы с ней встретились уже после того, как война закончилась.

Когда уезжала, она говорила: «Как же я вас одних оставлю?» Мы же с сестрой не работали, у нас не было денег купить что-то. Она собрала всё золотишко, которое отец ей в юности покупал. На Введенской был магазин, куда его можно было сдать. Но мы с сестрой так и не попользовались ничем. Мы один раз пришли туда, а там закрыто было, а потом увидели, что туда только взрослые ходят, и больше не решились. Так и осталось оно у нас.

Одна я прожила в Ленинграде, наверное, полгода. К бабушке домой я очень редко ходила, это был как запрет. На кухне у них стоял шкафчик, на котором висел замок.

— Что за замок тут висит?

— Там лежит дедова пайка.

Ему давали больше, чем остальным (250 грамм), поэтому он закрывал хлеб на ключ, чтобы никто не взял. Я сначала как-то осуждала, а потом не стала. Что в голод-то можно? Голод всю совесть забирает.

У меня подружка была, у них так получилось с семьей: ее мама вышла замуж во второй раз, и появилась вторая дочка, ей было года три-четыре. Мама приносила домой хлеб и выдавала детям пайку. Та маленькая девочка сразу съедала весь кусок, ничего не оставляла на потом. Она же маленькая, не понимала ничего. А потом стояла на коленках у двери и ползла к матери: «Мамочка, дай хоть крошечку». Какая мать не даст? Отщипнет раз, а ей мало, никак не наестся.

Когда началась блокада, у нас было очень много диверсий. Очень много плохого сделали диверсанты, даже не знаю, как они через границу пробирались. Например, у нас были громадные подземные Бадаевские склады. Всего, что там было, нам бы хватило года на три целому Ленинграду, если бы всё это по карточкам давали. Диверсанты всё сожгли. Помню, как горел сахар и тёк черной лужей по улице. Люди ходили ведрами собирали патоку, потом ее посасывали.

«Оно тогда таким вкусным нам показалось, хотя, если подумать, всего лишь вода и клей»

В городе я не совсем одна осталась — у меня была соседка Нинка, с которой мы всё время были вместе.

— А что бы ты отдала, чтобы съесть полкило хлеба?

— А что бы я отдала? Съела бы, и всё.

Так мы с ней смеялись. Подходим к дому, она говорит: «Слушай, там что-то ночью так палили, пойдем посмотрим». Пришли, задрали голову, а там угла дома нет — палили из дальнобойного оружия с Невского. Стоим так, она говорит: «А что там за дверь такая?» Очень уж она любопытная была. Мы прошли внутрь, там была кладовочка с какими-то баночками и корзиночками. Нинка нашла плиты столярного клея. Тогда клей был не совсем химический, его варили из рыбьих костей.

Пришли домой с этим клеем, затопили буржуйку. Мы в войну сожгли пять дорогущих кухонных столов. Заходит Нинкина бабушка:

— Что смотрите?

— Да вот, что-то нашли, не поймем, что это.

— А ну, ставьте скорее воду на печку.

Мы растопили клей, разлили в чашки, и он застыл как заливное. Оно тогда таким вкусным нам показалось, хотя, если подумать, всего лишь вода и клей.

Как-то раз идем с ней, крупный мальчишка сидит на лавочке. И на ногах у него лежит мать.

— Ты чего так держишь-то? Она уснула?

— Она умирает, пускай у меня на руках умрет.

Ходить по одному было страшно, на улице не было ни одной лампочки, чтобы не давать повода: если где-то горит свет — можно кидать бомбу. Поэтому мы ходили со «светилкой» (блокадный светлячок) — такая круглая штука, как медаль. Она всё время светится. Мы ее носили, чтобы не наткнуться друг на друга в темноте. Потом совсем перестали выходить на улицу. А куда ходить? С хлеба особо не разгуляешься.

«Мы дежурили на крыше, хватали бомбы за хвост и скидывали вниз в бочку с песком, чтобы они потушились»

Самое трудное было — скидывать бомбы с домов. Когда звучала сирена, мы поначалу с Нинкой бегали в бомбоубежище. А потом перестали, потому что устали. Надо было спуститься по лестнице вниз, а потом наверх, а лишний шаг нам очень тяжело давался. Поэтому прятались под кроватью. По квартирам ходила милиция и выгоняла всех, если найдет. Тогда нас, можно сказать, «завербовали» в команды.

Набрали 20–30 подростков с района и стали учить. Привезли железные бочки, которые мы набивали песком и ставили около дома, штук восемь у каждого. Потом нас делили пополам, и одна половина залезала на крышу. Давали такие тяжелые железные щипцы, как для сахара.

Немцы ночью сбрасывали бомбы, мы видели только «светушки», когда они падали. Бомба весила всего 2,5 кг. Мы дежурили на крыше, хватали бомбы за хвост и скидывали вниз в бочку с песком, чтобы они потушились. Они не взрывались, когда падали. Не знаю почему. Может быть, хотели накидать и все взорвать разом, или они какие-то были упрощенные и нужно было подождать, а мы скидывали их моментально. Я слышала историю, когда в воду рядом с пароходом с провизией упала бомба, но не взорвалась. Ее достали и вскрыли, а внутри записка: «Чем можем, тем поможем. Коммунистическая партия Германии».

«Если не хочешь подохнуть — делай вот так и так. Надевай рукавицы, чтобы тебя не било током от этой пудры»

Меня эвакуировали в конце 1943 года, я прожила почти три года там. Папа приехал с фронта с предложением: «Не хочешь выехать из Ленинграда?» А куда я поеду? У меня больше никого нет в живых.

— Как я поеду одна-то?

— Что же делать, Тамара? А если ты здесь погибнешь?

Правда, уже совсем невыносимо стало. В нагрузку к хлебу стали давать папиросы. Вот где мы с Нинкой курить научились. Мы залезем с ней, где-нибудь сядем, чтобы взрослые не видели, и курим. Вроде и в груди тепло, и голод перебивает, а значит, всё как-то вроде полегче.

У отца друг работал директором ремесленного училища, где учили на слесарей и фрезеровщиков. Он меня уговорил уехать вместе с ними на следующий день. Сказал, что не знает, куда меня отвезут, но где-то в одном месте прорвали границу, поэтому сначала придется плыть на лодках, а потом поездом. Я собрала с собой вещи: сменку белья, рубашку, платье, чулки и мыло. Поехали на вокзал, потом на лодки, потом, где немцев уже нет, пересели на поезд и ехали в «теплушках». На каждой станции вытаскивали мертвых людей.

Нас привезли в Гусь-Хрустальный и всех обстригли, потому что мы были вшивые от грязи. Две недели нас кормили одним рисом для закрепления желудка, чтобы заворота кишок не было. Потом нас отвезли в Казань, где всех определили на завод. Чтобы под ногами не болталась, меня тоже обучили фрезерному делу. Дядечка, который меня учил, делился со мной едой. Так я стала фрезеровщицей. На заводе мы работали круглосуточно: уставала так, что могла уснуть на ходу. Бывало, с подружкой идем в туалет — она зайдет, а я у двери сяду и сразу отключаюсь. Она выйдет, разбудит меня, а сама уснет у двери в свою очередь. Очень выматывались.

После того как закончили учебу на фрезеровщиков (месяца три или четыре всего), нас отправили под Ташкент. Там была уже другая организация — электрические столбы ставили. Мне повезло, и я попала работать телефонисткой. Сидела одна в кабинете, записывала, кому куда позвонить и что передать. Это, конечно, не то чтобы легкое дело, тоже уметь надо, но всё же не копать землю под столбы. Жили и питались у местных стариков, нас к ним подселяли по два-три человека.

Потом из-под Ташкента нас увезли на Дальний Восток. Там я попала в военную организацию на склад со взрывчаткой. И почему-то меня назначили выдающей эти материалы. Отказаться я права не имела. Провели короткий инструктаж: «Если не хочешь подохнуть — делай вот так и так. Надевай рукавицы, чтобы тебя не било током от этой пудры». Приходили, называли, что надо, — я выдавала и записывала, сколько, какого размера и кому выдала.

Там же, на Дальнем Востоке, я и познакомилась с будущим мужем. К нам пригнали новый экскаватор из Америки. Мы его все «женским экскаватором» звали — такой был аккуратный и красивый. Для него требовались три женщины, чтобы смазывать детали. Дело было очень ответственное: всё новое, испортить нельзя. Я узнала про это и сразу согласилась перейти. Думаю: лучше уж смазывать, чем сидеть на том складе со взрывчаткой — страшно же. Так я ушла на экскаватор.

Несмотря на мою тяжелую юность, я прожила хорошую жизнь. Самое главное мое богатство — это мои дети: у меня 3 дочки, 6 внуков и 13 правнуков.

Обложка: © Василий Федосеев / ТАСС