«Почему я выжила, а она нет?». Три дня в заложниках на «Норд-Осте» — глазами школьницы

«Почему я выжила, а она нет?». Три дня в заложниках на «Норд-Осте» — глазами школьницы

Анастасия Никушина

3

26.10.2021

26 октября 2002 года состоялся штурм Театрального центра на Дубровке, где в заложниках у вооруженных боевиков находились 916 человек. Мы уже говорили с актером детской труппы «Норд-Оста» — о том, что он видел и чувствовал во время захвата. А в этом материале — воспоминания Маши, которая пришла на мюзикл с классом, пережила захват, штурм и три дня в плену.

В начале двухтысячных в Москву пришла мода на мюзиклы, но все они были адаптированными: польские, французские, бродвейские истории переводили на русский, нанимали наших артистов, ставили эти постановки на площадках города. А потом появился «Норд-Ост» — история по культовой книге Каверина «Два капитана», полностью придуманная и сделанная в России. И о нем сразу очень громко заговорили. Повсюду звучала реклама: самолет в натуральную величину приземляется прямо на сцену театра. Москва была увешана афишами мюзикла — большие белые буквы с названием спектакля на фоне синего неба с чайками.

Когда после штурма школьница Маша Чумаченко очнулась за пределами здания, первое что она увидела, была та самая афиша на фасаде Театрального центра. Было темно, холодно, Маша лежала в какой-то машине, окно было открыто, и прямо на нее из окна летели хлопья первого мокрого снега. Было страшно, но понятно: кошмар кончился. Сейчас, через 19 лет, она все еще помнит те три дня в заложниках. Мы записали монолог Марии — историю без выводов, о теракте глазами школьницы.

«Готовьтесь, это надолго»

В тот год мне только исполнилось 15 лет. Я училась в частной школе, и наша администрация решила организовывать культурные вылазки для детей и родителей. Первой такой вылазкой стал поход на мюзикл «Норд-Ост». Мы отправились туда довольно разношерстной компанией: я, некоторые мои одноклассники, несколько человек из других классов, дети учителей, педагоги. Честно говоря, я до этого ничего не слышала об этом мюзикле, хотя он был очень популярным. Больше была за какой-то кипиш, а окультуриваться не то чтобы хотела. Во время первого отделения спектакля вообще заснула — и слегка упустила сюжетную линию.

Когда в самом начале второго отделения во время номера «Танец летчиков» на сцену вышел террорист, который начал палить по потолку, я вообще ничего не поняла. Удивилась, что у него другой костюм, более современный по стилю, но испугаться не успела: подумала, что, наверное, это такая режиссерская задумка, интерактив, сейчас бы это назвали иммерсивным театром. Люди вокруг тоже растерялись — кажется, никто не осознавал, что с нами происходит.

Помню, многие даже пытались смеяться — наверное, чтобы успокоить себя: это, мол, просто розыгрыш, постановка, все в порядке

Когда в зале появились другие террористы с какими-то сумками и «калашами», женщины-смертницы, стало понятно: это не розыгрыш, а настоящий теракт. Тогда это слово часто звучало в новостях — даже дети знали и понимали, кто такие террористы, что такое «пояс шахида» и так далее. И вот это случилось с нами.

И тем не менее (может быть, в силу возраста) я не могла сразу осознать весь ужас происходящего, почему-то казалось, что посидим так пару часов, а потом нас выпустят. Впрочем, не скажу, что мне не было страшно. Было. И даже несколько часов в таких условиях казались адом. А представить, что все это продлится больше суток, и вовсе было невозможно: как можно провести несколько дней в таких условиях, в театре? Но наша классная руководительница тогда сказала: «Готовьтесь, это надолго». И оказалась права.

Им было нечего терять

Когда первый шок прошел, учительница начала объяснять нам минимальные правила безопасности. По ее совету мы выломали из кресел откидные сиденья, чтобы, если начнется стрельба, прятаться под ними. Так и провели все три дня — из-за спинок передних кресел у нас торчали только головы.

Я не присматривалась внимательно к другим людям в зале. Но несколько моментов запомнились. Была, например, одна женщина, которая нашла где-то бутылку джина, постоянно к ней прикладывалась, в целом вела себя вызывающе, спорила с террористами. Не знаю, что с ней в итоге произошло.

Вообще, не только она, но и некоторые другие люди в зале (видимо, от стресса, шока) вели себя неадекватно: специально привлекали к себе внимание боевиков, пытались их как-то спровоцировать. Это пугало. Казалось, что люди с автоматами могут в любой момент разозлиться — и плохо будет всем.

Сами террористы вели себя по-разному. Кто-то был сдержанным, кто-то разговаривал с нами. Удалось пообщаться с женщинами из группировки — точнее, они были никакими не женщинами, а еще девчонками, ненамного старше нас: им было лет по 16. Они рассказывали, что у них не осталось никакого выхода: всех мужчин в их семьях убили на войне. Чувствовалось, что они обозлены, что им нечего терять и они этого не скрывают. Прямых угроз от них не было, но вот эта энергетика злобы и агрессии очень чувствовалась.

При этом боевики нам говорили: нас не тронут, если будем вести себя «нормально»

Рядом с выходом в фойе из той части зала, в которой мы сидели, было два туалета, один — с большим окном. В какой-то момент террористы начали по одному отпускать туда людей. Какая-то женщина воспользовалась моментом — зашла в туалет с окном и выпрыгнула из него на улицу — и, хотя, кажется, сломала ногу, спаслась. После этого нам сразу же запретили ходить в тот туалет под угрозой расстрела. В итоге мы каждый раз терпели до последнего, потом, холодея от ужаса, отпрашивались у террористов и по стеночке шли в другой туалет. На тот, с окном, даже боялись посмотреть — чтобы боевики не подумали, что мы тоже хотим сбежать.

Убедить маму и папу, что все хорошо

У нас сразу забрали телефоны, но иногда их рандомно раздавали, чтобы мы могли созвониться с близкими. Наверное, это был эмоционально самый сложный момент: нужно было взять себя в руки и самому стать родителем, чтобы успокоить маму и папу — убедить их, что все в порядке, что я жива, что держусь. Родители-то вообще ничего не знали, находились снаружи, с ума сходили от неизвестности и страха за нас.

Уже потом они рассказали нам, что объединялись, следили за ситуацией вместе. Они пытались занизить наш возраст, мои родные ходили в украинское консульство (я родом с Украины) — в общем, пытались сделать все, чтобы нас отпустили. Но боевики нас детьми не считали и отпускать не собирались: «Какие же вы дети, у нас в 9 лет мальчики уже воюют!»

Помню, как в зал входили люди из внешнего мира: доктор Рошаль, Иосиф Кобзон, Анна Политковская, еще кто-то, но договориться с террористами о чем-то глобальном им не удавалось. Когда прошли вторые сутки, стало понятно, что переговоры в тупике. Террористы требовали, чтобы власти вывели войска из Чечни, а это было невозможно. Становилось понятно: мы все обречены. Мы слышали, как звучали выстрелы, террористы мониторили вентиляционные люки, потому что боялись, что оттуда могут прийти снайперы, и в целом были в напряжении.

Конечно, я ощущала не только страх, но и злость. Она накатывала волнообразно, моментами

Помню, как под конец сидела и материлась, потому что мне казалось, что мирным путем эта история не разрешится. «Чего терять, можно и злость повыплескивать» — думалось, так будет легче.

Когда пошли вторые-третьи сутки, люди начали паниковать чаще, терпение кончалось у всех. Кто-то срывался. Однажды какой-то человек побежал на террористку со стеклянной бутылкой. Его тут же расстреляли, но пули попали и в других, просто сидящих в зале людей.

Но в целом сцен убийств вблизи я не видела. Мы сидели в бельэтаже, высоко, то, что творилось в партере, происходило не рядом с нами. Я скорее слышала выстрелы, видела реакцию людей. Но все равно было страшно, особенно на фоне того, что террористы обещали выводить по человеку и расстреливать прямо на сцене, если власти никак не отреагируют на их требования.

При этом я все-таки была ребенком, очень наивным — не понимала, насколько многие вещи серьезны. Наверное, это и стало каким-то спасением.

Три человека просто нажмут три кнопки

Помню, что на третьи сутки женщины-террористки вдруг встали и пошли мыть головы. Это выглядело очень страшно, мы были детьми, ничего не знали об их традициях, и нам показалось, что это что-то вроде предсмертного обряда. Мы знали, что у всех них были пояса смертников, а у их главарей — пульты. Террористы рассказывали нам, что, если что-то пойдет не так, три разных человека просто нажмут три кнопки и все взорвется.

А потом начался штурм. Я не помню, как именно он проходил. Все мы были очень уставшими, и, когда в зал пустили газ, почти все сразу потеряли сознание. Кажется, наша классная руководительница сказала нам приложить ко рту и носу смоченные водой салфетки, чтобы защитить дыхательные пути от газа. Может быть, даже она сама прикладывала эти салфетки к нашим лицам — этого я уже точно не помню.

Я впервые очнулась в какой-то машине, «Ладе» — из-за сквозняка, потому что было открыто окно. Шел снег

Очнувшись, я сразу поняла, что все закончилось. Пришло ощущение хеппи-энда, чувство, что я в надежных руках. И я снова потеряла сознание.

Как я узнала после, мне повезло: машина, в которой я лежала, отправилась не в ту больницу, куда шел основной поток пострадавших, а в другую. Поэтому меня быстро приняли, сразу оказали помощь.

День или два я лежала под капельницами в реанимации и спала — из меня выгоняли яд. Во второй раз очнулась уже в палате, когда у меня пытались узнать контакты близких. Помню, что у меня заплетался язык — наверное, из-за действия газа или лекарств, которые мне вводили. В третий раз я проснулась и увидела родителей — они стояли над моей больничной койкой. Мама в тот момент расплакалась — как я узнала после, впервые за те три дня.

Это стало отдельной травмой

Когда я немного пришла в себя и мне попал в руки телефон, я стала обзванивать одноклассников. Набрала домашний номер одной девочки, но никто не ответил. Потом от другой одноклассницы, которая не была с нами в театре, я узнала, что та девочка погибла во время штурма — она была самая маленькая из нас, худенькая, постоянно болела, и доза газа оказалась для нее смертельной. Помню, что у меня тогда появилось чувство вины: «Почему я выжила, а она нет?»

Мы много раз говорили об этом с классом. Наверное, это стало отдельной травмой: в голове не укладывалось, что еще кого-то из тех, кто был с нами, могло не стать. Это проговаривалось и дома с родителями. Думаю, это был естественный процесс: нужно было выговориться, все переварить.

После этой трагедии я стала бояться закрытых пространств, каждый раз подавляла в себе желание просто выбежать оттуда на улицу. Потом были взрывы в метро, Беслан, другие теракты. Поэтому ощущение угрозы меня долго не отпускало: казалось, опасность еще совсем близко и все, что мы пережили, в любой момент может повториться.


Вооруженные террористы, захватившие Театральный центр на Дубровке 23 октября 2002 года, требовали вывода федеральных войск из Чечни. Три дня российские власти вели переговоры с боевиками, а 26-го числа было принято решение о штурме здания. Для проведения операции в зал предварительно пустили нервно-паралитический газ. В ходе штурма были уничтожены все находящиеся в здании террористы — спецоперация была объявлена успешной.

По официальным данным, из числа заложников погибли 130 человек, среди них 10 детей (общественная организация «Норд-Ост» заявляет о 174 погибших). По данным родственников погибших и общественных организаций, процесс эвакуации спящих людей из здания был организован неправильно, а оказание им медицинской помощи было неслаженным и неэффективным. В большинстве свидетельств о смерти заложников в графе «причина смерти» стоит прочерк. Состав газа, который использовался во время штурма, неизвестен до сих пор.

Фото: Shutterstock / rangizzz. Иллюстрация: Shutterstock / chatiyanon

Комментарии(3)
Единственное, что приходит в голову нужно также обращаться с террористами, грубо говоря они кого-то взяли в заложники, а через некоторое время они сами должны оказаться в заложниках и страдать, условия должны быть в десять раз хуже.
Поэтому следует уничтожить такие организации как например, Талибан изнутри, то есть договориться влиться в доверие а потом ну, раздавить как букашку, иначе…будут такие вещи происходить снова и снова
А Наташа Науменко из Керчи не выжила, каково было горе тёти Нины, ей было чуть больше тридцати и двое детей, увезли не понятно в какую больницу, а там не знали как оказать помощь, она умерла в больнице.
Подробности будут ужасны и в свое время. Войска вывели позднее. А тогда ВВП выбрал газ. Его политика в отношении народа рФ не изменилась.
Больше статей