«Норд-Ост»: как 12-летний актёр провел три дня в заложниках и потерял при штурме первую любовь

23 октября 2002 года группа вооружённых террористов захватила Театральный центр на Дубровке, в котором шёл мюзикл «Норд-Ост». Среди 916 заложников был Роман Шмаков — сейчас актёр театра и кино, а тогда 12-летний артист мюзикла. Сразу после теракта Роман не общался с журналистами, но в 2019 году рассказал «Мелу», что видел и чувствовал во время захвата.

Когда после штурма папа забирал меня из больницы, журналисты бежали за нами с микрофонами и задавали один и тот же вопрос: «Страшно было?» Почему-то это жутко раздражало. Вот как ответить? «Страшно»? «Не страшно»? Было по-разному. Мы всё-таки провели в заложниках не пару часов, а почти три дня.

23 октября 2002 года мы с мамой, как обычно, приехали в Театральный центр на Дубровке. Кто-то из детей участвовал в спектакле в тот день, а кто-то, в том числе и я, репетировал номер для большого концерта «Мировые мюзиклы в гостях у „Норд-Оста“». Оставив меня там, мама отправилась по своим делам, вернуться собиралась к окончанию репетиции. Но потом у неё случилось что-то вроде предчувствия. Как мама потом рассказывала, она была дома, мыла посуду и вдруг чётко осознала — надо поехать за мной пораньше, подождать в фойе. Сорвалась, приехала на Дубровку и почти сразу случился захват — её террористы тоже завели в зал, к остальным заложникам.

Нас, всех, кто находился в репетиционной комнате, посадили в бельэтаж. Когда человек в маске ворвался и крикнул: «Все в зал!» — я подумал, что это силовик, спецназовец. Казалось, что нас пытаются от чего-то спасти — может быть, несчастный случай в здании или авария.

В зале стоял тревожный негромкий гул, люди сидели с опущенными головами и руками на затылках. Кто-то рядом сказал, что это захват и мы теперь в заложниках.

Тогда была популярна компьютерная игра Counter-Strike, в ней как раз были все эти террористы, маски, штурмы. И для меня происходящее выглядело как перенос игры в жизнь — абсолютно сюрреалистическое ощущение.

Я даже не сильно испугался, не плакал — просто смотрел на всё будто бы со стороны, не осознавал до конца, что это происходит со мной

Телефоны у нас почти сразу отобрали — их нужно было складывать в коробки и отдавать террористам. Связи с близкими не было. Вдруг кто-то сказал: «Ром, твоя мама здесь!» Я удивился, начал искать её глазами в зале и увидел в третьем ряду. Ей тоже потом показали, где я. Первые двое суток мы сидели раздельно, но переглядывались и были как бы на связи.

Чувство времени быстро пропало. До сих пор помню жуткие звуки, которые доносились из помещений за кулисами — разлетался потолок от выстрелов, стекло падало, а в самом зале стоял непрерывный тихий гул голосов. На фоне всего этого ты иногда как-то отключаешься, проваливаешься в сон. Потом с огромным трудом просыпаешься, выбираешься обратно, как из глубокой-глубокой ямы. Свет начинает входить в поле твоего восприятия (он был такой специфический в том зале), опять эти звуки, гул, и ты понимаешь: «Это не сон. Я здесь, ничего не поменялось».

По периметру зала стояли террористки, от них исходила очень тяжёлая энергетика. Чувствовалось, что эти женщины в исступлении, в отчаянии и из-за этого как-то по особенному агрессивны. Они будто бы сотрясали пространство своим присутствием. Мужики были более расслабленными, такими шакалистыми, что ли. Чувствовали себя хозяевами положения. С ними было несколько запоминающихся контактов.

Один раз я отсел на свободное место, хотел подремать, но чувствую — как-то мне некомфортно. Поворачиваю голову и вижу: прямо надо мной сидит один из террористов, у него автомат свисает вниз, и получается, что дуло смотрит практически мне в голову.

Я себя преодолеваю, поворачиваюсь и говорю: «Простите, вы можете, пожалуйста, дуло как-то подвинуть или убрать, а то оно направлено прямо на меня»

И он на удивление спокойно отреагировал: «Да-да, конечно, не вопрос». Он был, как сейчас помню, в чём-то красном — то ли кофта, то ли маска, то ли ещё какой-то элемент одежды. Уже потом, когда по телевизору показывали тела убитых боевиков, я узнал его — как раз по этой красной вещи.

В какой-то момент я начал очень сильно кашлять, мама это услышала и попросила террористов, которые были в их секторе, чтобы кто-то меня привёл: ­ рядом с ней сидел врач, он мог помочь. За мной пришёл один из боевиков, его звали Идрис: кто здесь Рома, мол, выходи, тебя мама зовёт.

Мы спускаемся с ним в партер, я иду молча, а он начинает со мной болтать: рассказывает, что видел спектакль несколько дней назад и что даже меня на сцене запомнил, понравилось, мол, как я играю. Спрашивал, буду ли сниматься в боевиках про террористов, когда вырасту. Я старался отвечать аккуратно, типа: «Посмотрим. Всё может быть».

Когда меня привели к маме, нам дали немного времени, чтобы пообщаться. Помню, что признался ей: «Мама, прости, но у меня, скорее всего, будет тройка по биологии в четверти».

Она заплакала, обняла меня: «Господи, да хоть двойка. Главное, чтоб мы живы остались»

Сказала, что никогда не будет больше напрягать меня из-за оценок, что это всё совсем не важно. Так мы с ней коротко повстречались, потом этот Идрис повёл меня обратно и по пути спросил, сколько нас там ребят сидит. Я сказал, что около пятнадцати, и он вдруг дал мне сок и шоколадки — «Марсы» там всякие, «Сникерсы». Уточнил: «Точно 15 человек?» «Может быть, и больше», ­— говорю. Тогда он сверху ещё упаковку сладостей положил: «Бери, своим передашь».

В зале тем временем произошло несколько расстрелов. Первой была девушка — она каким-то немыслимым образом пробралась в зал с улицы и троллила этих террористов: «Что вы пришли, шоу тут устроили!» Я, правда, этого не видел — спал в тот момент. Мне потом уже рассказали, что её в итоге расстреляли. Второй эпизод был яркий, уже близились к концу вторые сутки захвата, со мной в тот момент сидела мама.

Пересела она ко мне так: мама каким-то образом раздобыла телефон и позвонила папе, а он тогда был близок к штабу и успел сказать ей: «Скорее всего, будет штурм, бери ребёнка, будь с ним рядом». Мовсар Бараев — главарь террористов — увидел это, отобрал у мамы телефон и сам потом говорил с моим отцом 15 или 20 минут: знаю, что папа предлагал себя вместо меня. На это террористы не пошли, но маме пересесть ко мне всё-таки разрешили.

И вот сидим мы с ней уже вместе, в бельэтаже, и вдруг в зал с улицы заходит мужчина — как-то он тоже сумел прорваться. И говорит, что ищет сына Рому. Террористы отвечают: «Ищи! Не найдёшь в течение 10 минут — расстреляем». Все почему-то подумали, что он ищет меня, начали говорить: «Да-да, тут есть Рома! Рома, поднимись!». Я встал, вижу — лысый пожилой мужчина, лицо почему-то всё в крови, явно не мой отец. Меня мама отвела потом, говорит: «Не смотри на него, не хочу, чтобы тебе запомнилась эта картина», — он правда очень жутко выглядел. В итоге никакого Рому не нашли, а этого человека расстреляли. Потом про него много сюжетов в новостях показывали, и, кажется, так и не выяснили, как он прорвался в зал.

Когда начался штурм, то есть в зал пустили тот самый токсичный газ, я уже был очень измотан из-за усталости, но и уснуть никак не получалось. Мама была рядом, я у неё на коленях вроде бы проваливался в сон и вдруг в какой-то момент почувствовал у себя на лице мокрую тряпку. Начал её смахивать, говорю: «Убери, убери, она мне мешает!» — и слышу мамин крик: «Рома, Рома, так надо! Дыши-дыши!» Это последнее, что я помню из зала, потом — полный провал.

Очнулся я на полу в автобусе, первые воспоминания — звук мотора, такой характерный автобусный пол в крапинку, зелёные перила и холод. Спецназовцы же нас выносили на руках, а на улице в ту ночь был мокрый снег, видимо, натаскали влаги на ногах в автобус, и я в этой слякоти очнулся.

Открываю глаза, вижу знакомые лица, спрашиваю Андрея Субботина, одного из наших актёров: «Что происходит?» А он в такой же растерянности: «Я не знаю, я не помню». Единственное, что было сразу ясно, — что-то глобально поменялось, фоновое напряжение ушло, мы в безопасности.

В таком полуобморочном состоянии нас довезли до больницы, и, когда нужно было подниматься, всех начало жутко тошнить. На ногах стоять было невозможно. Медсёстры очень просили:

«Миленькие, пожалуйста, кто в состоянии идти сам, попробуйте! Тут много тяжёлых пациентов, носилок не хватает»

Я понимаю, что идти не могу, кто-то поддерживает за руку, но я практически на каждом шагу отворачиваюсь, и меня тошнит. Я босиком (снял сценическую обувь ещё в зале, перед сном), ноги мокрые, кофта тоже вся пропитана водой и мокрым снегом… Никогда не увлекался алкоголем, не знаю, что такое похмелье, но говорят, наше состояние после штурма было похоже на самую тяжёлую абстиненцию.

Когда я наконец попал в больничную палату, просто невероятно хотелось спать, как никогда. Но медсёстры кричали: «Не спите, не спите, сейчас спать нельзя!» Ещё ведь продолжало сильно тошнить, и многие, как потом оказалось, просто захлёбывались рвотой, если засыпали.

Дальше воспоминания снова обрывочные. Сквозь какую-то пелену помню, что вокруг все плачут и говорят: «Уже сорок, уже сорок!» А я не понимаю, что «сорок» — террористов, выживших, погибших? Потом: «Уже семьдесят!», «Уже девяносто!» — везде работают телевизоры, поступают новые данные о количестве жертв. И эта цифра постоянно растёт.

Мама очнулась в реанимации другой больницы, с дыхательной трубкой во рту. У неё первый вопрос: «Где Рома, где сын?» А ей в ответ: «Какой сын? С вами никакого сына не было». Можно представить её панику — как взрослый человек она ведь уже видела, что есть погибшие. Но потом с помощью горячей линии для заложников мы как-то друг друга нашли, созвонились. В итоге меня выписали довольно быстро, кажется, прямо на следующий день после штурма. Мама ещё какое-то время оставалась в больнице, но тоже недолго — её отпустили домой даже раньше, чем обещали.

А потом я узнал, что погибли двое наших ребят из труппы. Кристина Курбатова и Арсений Куриленко. С Кристиной мы до этого отдыхали вместе в летнем лагере, я был в неё влюблён, но не взаимно. Это была замечательная девочка, просто ангел во плоти, очень тёплая, заботливая. Она хотела дружить со всеми, и мне тоже предложила дружбу. Когда я узнал, что её больше нет, я, наверное, впервые искренне, прям безудержно, расплакался после «Норд-Оста». Было очень больно, я просто упал на кровать и рыдал. А потом ещё одна новость — погиб Арсений, с которым мы тоже отлично общались.

Смерть ребят — это был шок и самая большая боль для меня, связанная с этой трагедией

Многие говорили: «Как ты всё это пережил? Ты герой!» Но я никаким героем себя не чувствовал. Я же ничего не сделал. Но, конечно, этот опыт меня изменил — позволил по-другому посмотреть на жизнь. Я стал намного сильнее её ценить, заботиться о близких, отношения с мамой стали теплее. Из-за того, что мы вместе пережили это, были в одной обойме, у нас какая-то взаимная чуткость повысилась, что ли, связь стала намного крепче.

Единственное — первое время после теракта у меня было предвзятое отношение к людям, исповедующим ислам. В моём подростковом сознании они слились в какую-то общую агрессивную массу, казалось, что все они представляют опасность. А потом, уже в Школе-студии МХАТ, с нами на курсе училась девочка-мусульманка. Благодаря ей я изучил эту религию глубже и не нашёл в ней никаких призывов к убийству, к ненависти. Потом наткнулся на фильм «Меня зовут Кхан» про конфликт между индусами-индуистами и индусами-мусульманами — всем хочу его посоветовать. Это очень сильное, трогательное кино, которое заставляет совершенно по-другому взглянуть на мир, на конфликты на религиозной почве. У меня, по крайней мере, это получилось.

Трагедии, связанные с терактами, порождают очень много ненависти, люди (как и я сам в какой-то момент) начинают агрессивно, подозрительно относиться ко всем, кто не похож на них. Совершенно без разбору. Но я всё-таки хочу призвать к человечности. Не нужно ненавидеть людей только за их религию. В каждом нужно уметь рассмотреть прежде всего уникальную личность, а не какой-то растиражированный образ. Парадоксально, но этому меня тоже научил «Норд-Ост».

Вооруженные террористы, захватившие Театральный центр на Дубровке 23 октября 2002 года, требовали вывода федеральных войск из Чечни. Три дня российские власти вели переговоры с боевиками, а 26-го числа было принято решение о штурме здания. Для проведения операции в зал предварительно пустили нервно-паралитический газ. В ходе штурма были уничтожены все находящиеся в здании террористы — спецоперация была объявлена успешной.

По официальным данным, из числа заложников погибли 130 человек, среди них 10 детей (общественная организация «Норд-Ост» заявляет о 174 погибших). По данным родственников погибших и общественных организаций, процесс эвакуации спящих людей из здания был организован неправильно, а оказание им медицинской помощи было неслаженным и неэффективным. В большинстве свидетельств о смерти заложников в графе «причина смерти» стоит прочерк. Состав газа, который использовался во время штурма, неизвестен до сих пор.