«Советская школа не заботилась о личности отдельного ребенка»

Проект «Последние 30», который исследует феномен «постсоветского» и пишет об изменениях, произошедших в российском обществе за последние 30 лет, одну из своих глав посвятил переменам в образовательной системе. Одним из материалов главы «Образование» стал текст корреспондента «Коммерсанта» Александра Черных, который побеседовал с теми, кто три десятка лет назад начинал образовательную реформу.

Герои текста Александра Черныха — заведующий кафедрой психологии личности МГУ имени М. В. Ломоносова Александр Асмолов, научный руководитель Института проблем образовательной политики «Эврика» Александр Адамский и ректор Московского городского педагогического университета Игорь Реморенко.

Фразу «советское образование было лучшим в мире» повторяют так часто, что она давно превратилась в аксиому, не требующую доказательств. И депутаты Госдумы, и обычные граждане свято уверены, что советские дети учились гораздо лучше своих сверстников из западных стран, получали в школе намного больше знаний, ну и в целом были куда умнее юных европейцев и американцев. После этой фразы принято вздыхать о том, что Горбачев такую страну развалил, а вместе с ней и школу погубил; потом недобрым словом поминаются ЕГЭ, министр Андрей Фурсенко, реформаторы из ВШЭ и мини-юбки у старшеклассниц. Ну а в конце обязательно делается вывод — пора вернуться к советской системе образования, потому что весь мир якобы на нее перешел.

На самом деле, власти СССР сами начали реформу советской школы, причем приступили к этому процессу еще до Перестройки. В 1970-х английский ученый Филипп Кумбс выпустил монографию «Кризис образования в современном мире», где впервые были перечислены все те проблемы, о которых до сих пор говорят на каждой педагогической конференции в мире. «Кумбс писал, что ко второй половине XX века объем накопленных человечеством знаний стал таким большим, что за время обучения в школе ребенок просто не успевает его переработать. Более того, за 9-10 школьных лет часть знаний устаревает. И одновременно появляется много нового, о чем в учебниках еще не написано, — пересказывает книгу Игорь Реморенко. — И Кумбс сделал вполне логичный вывод: бессмысленно закачивать в ребенка весь объем знаний. Надо дать основы и научить его самостоятельно взаимодействовать с источниками, с мировой культурой». Книга моментально стала бестселлером, ее тезисы обсуждали по всему миру, в том числе и в СССР. Был с ними знаком и генсек Константин Черненко — кстати, педагог по образованию. Именно он запустил в стране масштабную реформу средней школы, для начала сделав ее 11-летней. При нем ученикам 8-11 классов впервые предоставили возможность углубленно изучать любимые предметы — пока только факультативно, после уроков. Но и это был огромный шаг вперед — раньше-то все должны были учиться строго по единой программе.

«Черненко был олицетворением образовательных реформ. Он постоянно говорил, что дети должны вырастать в активных граждан, что образование должно ориентироваться на реальные проблемы действительности, — вспоминает Реморенко. — Генсек призывал школы работать с родителями, устанавливать контакты с ближайшими заводами, находить шефов на производстве, обучать детей конкретным профессиям». С производственной практикой дело так и не пошло, а вот возможность выбора факультативных занятий привела к ошеломляющим результатам — из них выросли привычные нам школы «с углубленным изучением» предметов.

Несмотря на жесткое государственное регулирование и единую для всех программу, в Советском союзе существовали очаги педагогического творчества — движение коммунаров, поклонники писателя Крапивина, клуб «Каравелла», летние пионерские лагеря, первые «вальдорфцы» и «монтессориевцы», да и просто талантливые педагоги-экспериментаторы. С началом Перестройки все они начали знакомиться, объединяться, а главное — свободно обсуждать варианты отхода от авторитарной школы в пользу свободного развития ребенка. Все эти встречи оформились в движение педагогов-новаторов, которое в итоге смогло добиться образовательной реформы. А изменения требовались колоссальные.

К концу восьмидесятых советская школа окончательно себя изжила. Прежде всего, она оказалась слишком архаичной для приближавшегося XXI века. «Грустность нашего советского образования заключалась в том, что оно было нацелено прежде всего на память. От ребенка требовалось слушать и запоминать, а не создавать что-то свое, — говорит Александр Асмолов. — В школьных задачах все было дано в условии, рассуждать просто не нужно». Педагог подробно пересказывает историю, которая в свое время сильно его потрясла: на экзаменах в Физтехе составители задач допустили опечатку в условии. И никто из абитуриентов, которым попалась «бракованная» задача, не смог ее решить. «Школьник, указавший на ошибку, был бы в выигрыше. Но такого не нашлось, — до сих пор поражается Асмолов. — Советское образование приучало: если поезд выйдет из пункта А, он обязательно придет в пункт Б. Другого варианта быть просто не могло».

«Из-за замкнутости страны образование было предназначено для внутреннего потребления, — объясняет Александр Адамский. — А правила экономики, политики, культуры, социальной сферы в СССР были четко сформулированы и менялись очень медленно. Поэтому школа воспитывала инженерный тип мышления — дали тебе алгоритм, заучи и работай по нему». Даже написание сочинения — творческая, казалось бы, работа — подчинялась этим правилам. От школьников совершенно не требовалось самостоятельных выводов или каких-то литературных экспериментов. Все гораздо проще — запомни алгоритм написания сочинения и пиши на любую тему. Вступление, основная часть, цитата кого-то из вождей, заключение. Дуб — дерево, Россия — наше Отечество, Катерина — луч света в темном царстве. Попытки выйти за рамки общепринятых трактовок литературного произведения вызывали у большинства педагогов недоумение, а в худшем случае — искреннее возмущение.

«Да, в советском образовании было много позитивных сторон — я говорю как человек, который взращен им. Оно было всегда достаточно продвинутым в областях, связанных с естественными науками, с математикой, — говорит Асмолов. — Но оно совершенно не заботилось о личности отдельного ребенка». Во главу угла было поставлено единообразие: во всех школах в один час все начинали учиться по одним программам, не учитывая различий между людьми. Если кто-то усваивал предмет медленнее одноклассников, на нем ставилось клеймо двоечника, а потом догнать остальных было очень сложно. Александр Адамский называет это принципом выбраковки: государство забрасывает широкий невод всеобщего среднего образования, чтобы проверить как можно больше детей, отбраковать ненужных и найти золотой запас людей, которые могли бы решать сложные задачи инженерного типа. «По статистике, в советские вузы поступали не больше 20% выпускников, — напоминает Адамский. — И там, кроме знаний, были дополнительные критерии для выбраковки: лояльность, происхождение и так далее. Например, мне пятый пункт (еврейское происхождение — last30) закрывал дорогу во многие университеты». Следующий этап выбраковки — рабочее распределение (иногда с небольшой отсрочкой в виде аспирантуры) и раздача дефицитных благ. Поедешь на БАМ — держи бесплатную дубленку. Работаешь на номерном заводе — получаешь хороший паек. Попал в обком партии — что ж, поздравляем, жизнь удалась. Система в ручном режиме расставляла людей по нужным ей местам.

«Вот эта выбраковка и создала миф о качественном советском образовании. Просто никто не думает о тех 80% детей, которые отпали еще в школе. Никому не интересно, как сложилась их жизнь, — возмущается руководитель „Эврики“. — Потому что советской системе образования не нужно было раскрывать таланты и способности каждого ребенка. Она была заточена под отбор наиболее успевающих в работе по алгоритму, чтобы приказы партии выполнялись, а не обсуждались».

После краха плановой экономики система выбраковки уже не оправдывала себя. Ведь школа не менялась поколениями. «Я в 1988 году поступил на математический факультет Красноярского Госуниверситета — и еще до получения студенческого билета абсолютно точно представлял свое будущее, — смеется Реморенко. — Я знал, куда пойду работать после вуза, когда меня повысят, когда я смогу купить квартиру и так далее. Вся моя жизнь была расписана. Но через пару лет страна полностью изменилась и моя судьба вместе с ней».

Для моих собеседников Перестройка была прежде всего эпохой педагогов-новаторов — и это не просто верность цеху. Сейчас трудно такое представить, но в то время вся страна знала имена выдающихся учителей. Софья Лысенкова, Шалва Амонашвили, Виталий Дьяченко, Василий Давыдов, Анатолий Каспаржак, Виктор Шаталов и многие другие — их постоянно показывали по телевизору, их творческим подходам посвящали огромные статьи во всесоюзной печати, у них были тысячи учеников (и до сих пор сохраняются последователи). В 1986 году педагоги-новаторы провели слет в Новопеределкино, где после долгого обсуждения приняли совместный «Манифест педагогики сотрудничества», который стал настоящим документом эпохи. В нем говорилось о «личностноориентированном образовании», для которого главное — потребности и интересы детей. Учителя всего Союза вдохновлялись этим манифестом, пытались перестроить свою работу в соответствии с его тезисами.

«Могу подтвердить, что в 87-89 годах „Учительскую газету“ Владимира Матвеева читали ничуть не меньше, чем „Московские новости“ или „Новый мир“, — говорит Асмолов. — К образованию в стране было приковано огромное внимание. Люди хотели перемен и понимали, что будущее зависит именно от школы».

Через два года председатель Гособразования СССР Геннадий Ягодин поручил педагогам-новаторам подготовить реформу общего образования страны. Для этого был создан Временный научно-исследовательский комитет (ВНИК) «Школа», который возглавил один из лидеров учительского движения Эдуард Днепров. В июле 1990 года Верховный совет РФ прямым голосованием избрал Эдуарда Днепрова на пост министра образования. Наверное, только в Перестройку такой человек мог занять высокую государственную должность: будущий министр в 11 лет сбежал из дома и стал юнгой на корабле в Кронштадте, потом служил офицером на подводной лодке, где писал Хрущеву письма с требованием отменить однопартийную систему… Выступая перед Верховным Советом, только что избранный министр пообещал: «Мы выкинем из школы идеологию!»

Свое обещание Эдуард Днепров сдержал. В 1992 году он добился принятия закона «Об образовании», который действовал вплоть до 2013 года. Уникальный случай, указывает Реморенко — закон появился раньше, чем Конституция страны. В законе Днепрова впервые гарантировалось все то, что кажется нам привычным: отсутствие идеологии и светский характер образования, возможность открывать частные учебные заведения, а главное — вариативность образования. «Он впервые закрепил норму, что школа самостоятельно разрабатывает программу, по которой учит детей, — говорит Игорь Реморенко. — Фактически, это главная методология современного российского образования. Именно это сейчас и хотят опрокинуть депутат Ирина Яровая и ее сторонники».

Но для большинства граждан главным символом реформы советского образования стала аббревиатура ЕГЭ. Депутаты от КПРФ и им сочувствующие до сих пор требуют вернуться к «старой» системе выпускных экзаменов, хотя с момента первого, экспериментального ЕГЭ прошло уже 14 лет (обязательным госэкзаменом он стал позже, в 2009-м). В целом, общество привыкло к такой форме проверки знаний, хотя до сих пор считается, что «поколение ЕГЭ» учится гораздо хуже, чем их родители. Именно из-за ЕГЭ министр образования и науки Андрей Фурсенко навеки остался в народной памяти тем самым разрушителем идеального советского образования. Причем совершенно незаслуженно — первым госэкзамен начал вводить его предшественник Владимир Филиппов (сейчас занимает пост ректора РУДН).

«В новых социальных условиях без ЕГЭ нельзя было обойтись, — говорит Игорь Реморенко, который в 2004–2013 гг. работал в Минобрнауки. — ЕГЭ — это прежде всего реакция на действия вузов». С началом Перестройки у российских вузов появилась свобода вступительных экзаменов, напоминает Реморенко, но ректоры начали ей откровенно злоупотреблять. Профессора часто спрашивали на экзаменах то, что большинство детей в школе просто не проходили. Проконтролировать это было невозможно — а значит, появились большие возможности для коррупции. Но главное — снижалась образовательная мобильность. «Вузы просто начали привязывать детей к себе — чем раньше, тем лучше. Появились школы, которые прямо с первых классов целенаправленно готовили детей для поступления в конкретный вуз. Выпускные экзамены там засчитывались одновременно как вступительные», — рассказывает Реморенко.

Если учесть, что экзамены можно было сдать только в самом вузе, у талантливых провинциальных студентов не оставалось мотивации для поступления в Москве. В условиях, когда сначала надо потратить значительную сумму на билет и проживание в городе, цена такой попытки возрастает многократно. Ситуацию надо было срочно менять, иначе столичные вузы просто замкнулись бы на москвичах. «И эту главную задачу ЕГЭ выполнил, — уверен Игорь Реморенко. — Бог с ней, с коррупцией, может ее и не стало меньше. Может, и задания не такие хорошие, как в некоторых вузах. Но мы смогли сделать высшее образование доступным для всей страны. Девочка из Якутии теперь может поступить в несколько московских вузов — ей больше не надо ехать через всю страну, чтобы ее завалили на экзамене». Через два года после введения обязательного ЕГЭ доля иногородних студентов в Москве выросла в разы — это признают сейчас все ректоры.

Сами эксперты возлагают особенные надежды на школьные образовательные стандарты, принятые не так давно, уже в двухтысячные. Их разрабатывали на основе вариативного принципа, чтобы решить как раз те проблемы, о которых полвека назад предупреждал Филипп Кумбс. «Человек не должен, как хомяк, накапливать знания и ограничиваться этим. Нужно развивать личность, воспитывать в ней интерес к постоянной учебе, к мотивированной деятельности, — объясняет Асмолов. — Вариативность воспитывает критическое мышление и способность к обдуманному выбору в непредсказуемых ситуациях».

Авторы стандартов считают, что пора отказаться от привычной модели ведения уроков, когда учитель сначала объясняет материал из учебника, а потом по очереди вызывает детей к доске. Из источника знаний педагог превратится в модератора класса — а дети должны будут сосредоточиться на выполнении самостоятельных проектов. Стандарты для начальных классов уже действуют с 2011 года, новая модель для средней школы станет обязательной с 1 сентября этого года, а 10-11 классы перейдут к ней в 2020 году. После этого старшеклассники смогут самостоятельно составлять себе расписание — например, решать, какой предмет изучать на углубленном уровне, а где ограничиться базовым. «Главное — это личностные, метапредметные результаты ребенка, — говорит Асмолов. — Надо не просто прочитать учебники по физике и литературе, а соединить их в целостную картину мира, сформировать критическое мышление».

«Чтобы стандарт заработал, нам нужны определенные изменения в педвузах. Учителя часто лишь на словах переходят к новым практикам, а на деле используют немного переделанные старые конспекты, — говорит Игорь Реморенко. — Надо постепенно создавать гуманитарную среду, обмениваться опытом, например, видеозаписями лучших уроков. И число сторонников будет расти».

Проблема в том, что у российской школы может просто не хватить времени для таких улучшений. Как и в Перестройку, система образования сейчас серьезно отстает от социальных изменений. Но теперь уже школа оказывается слишком прогрессивным институтом для сползающей в прошлое страны.

«Образование должно помочь ребенку раскрыть таланты, потенциал, найти сферу, в которой он реализуется. Этот принцип работает только при определенных внешних условиях — общество тоже должно допускать многообразие и вариативность при выборе жизненного пути, — объясняет Александр Адамский. — Я уже не говорю о таких банальных вещах, как демократичность, независимость судов, свобода слова, гражданский контроль и сменяемость власти. Если этого нет, то образование не сделает чуда для страны».

Получается парадоксальная ситуация — институциональная основа образования, его правила и нормы у нас пока гораздо более демократичные и свободные, чем складывающаяся в стране система социальных отношений. Школа учит детей критическому мышлению, готовит их к самостоятельному выбору и опоре на собственные силы. «Но в современном российском обществе все меньше ценятся таланты — теперь нужны связи, блат, безоговорочная лояльность. И в итоге выпускники хотят быть госслужащими, силовиками и фсбшниками, потому что так лучше всего сделать карьеру», — говорит Адамский. Он перечисляет тревожные сигналы: введение в обязательную программу «Основ мировых религий и светской этики», разговоры о возвращении начальной военной подготовки, требование от учителей безоговорочной поддержки власти. Но самая насущная проблема на данный момент — это законопроекты депутата Ирины Яровой о единых учебниках математики, литературы и русского языка.

«Политики говорят — давайте оденем всех детей в одну форму, примем один список книг для уроков литературы, напишем единый учебник, — возмущается Александр Асмолов. — Сейчас учитель сам выбирает учебник в зависимости от подготовки учеников. Но депутатов не интересуют вариативность и развитие ребенка, им нужен один учебник. Так проще контролировать, что написано».

Если в обществе ничего не изменится, то страна очень быстро замкнется в себе и вернется к тотальной выбраковке и распределению благ в зависимости от лояльности правящему классу. Так ведь уже было — чтобы попасть в престижный вуз, надо стать комсомольцем, не иметь проблем с пятым пунктом и получить характеристику в райкоме. Вполне возможно, в ближайшем будущем нельзя будет поступить в МГУ без членского билета какой-нибудь «Молодой гвардии». И это будет казаться совершенно нормальным — ведь уже сейчас никого не удивляет, что известный ректор демонстративно вступает в ряды ОНФ.

«Если принцип лояльности вновь встанет во главу угла, то школа адаптируется под эти авторитарные условия. И тогда у нас снова будет советская система образования, по которой многие так скучают. Но учтите — сама по себе она работать не будет, — предупреждает Александр Адамский. — Если вы хотите вернуть советское образование, будьте добры восстановить весь Советский Союз. Включая отсутствие самореализации, номенклатуру и Железный занавес. Только ведь и это не спасет, потому что мир давно изменился. В наше время ценятся свободные люди, которые создают новые сектора экономики, а не работают по спущенным сверху алгоритмам».

ДРУГИЕ МАТЕРИАЛЫ ПРОЕКТА «ПОСЛЕДНИЕ 30» ЧИТАЙТЕ ЗДЕСЬ