«Вы мне не верите, что ли?». Как одного мальчика учили говорить только правду и что из этого вышло
«Вы мне не верите, что ли?». Как одного мальчика учили говорить только правду и что из этого вышло
«Вы мне не верите, что ли?». Как одного мальчика учили говорить только правду и что из этого вышло

«Вы мне не верите, что ли?». Как одного мальчика учили говорить только правду и что из этого вышло

Издательство LiveBook

9

07.08.2021

Вы когда-нибудь говорили детям перед уколом: «Это как комарик укусит?» Родители сценариста HBO Майкла Левитона — никогда. Они всегда были честны с ним и учили его никогда не лгать ни себе, ни окружающим. Представляете: вы идете в школу и говорите учителям все, что о них думаете? Или на первом свидании? Публикуем фрагмент книги Левитона «Если честно», вышедшей в издательстве Livebook. И это только начало истории!

Детский сад, в который меня собирались отдать, организовал вакцинацию своих будущих воспитанников в большой палатке через дорогу, прямо на краю парка. Дорога туда в целом напоминала обыкновенную семейную прогулку, только с щепоткой ужаса. Жар от раскаленного асфальта беспрепятственно проникал сквозь легкие парусиновые туфли, а яркое летнее солнце делало мои веснушки темнее и еще заметнее. Я был домашним ребенком и всегда жаловался на жару, выходя на улицу.

Мы зашли в парк, и перед моим взором предстала та самая адская палатка из синего брезента. Я оглянулся на маму с папой, почесал стриженную под горшок башку и заявил:

— Багз Банни так шел на расстрел.

Мама засмеялась так сильно, что с нее чуть не слетели ее здоровенные корректирующие очки.

— Какой же ты забавный, Майкл, — сказала она. — Даже когда ты напуган, ты совершенно уморителен!

Я даже забеспокоился, что из-за безудержного хохота мамы мой грудной брат Джош может ненароком вывалиться из слинга. Но в целом мамин смех радовал, поскольку все утро она только хмурилась и теребила свои наручные часы.

Вокруг палатки уже собралась целая толпа моих сверстников со своими родителями. Они сидели на заботливо принесенных заранее подстилках и шезлонгах, качались на качелях, играли в песочнице и развлекались на всю катушку без тени страха или волнения. Внезапно у папы загорелись глаза.

— Предсказываю, — начал он.

Отец частенько развлекался предугадыванием поведения окружающих. Причем он практически никогда не ошибался, как будто наверняка знал, что в той или иной ситуации люди вокруг будут делать или говорить. Мне это казалось самой настоящей магией.

Для драматической паузы папа поскреб свою короткую каштановую бородку.

— Бьюсь об заклад, — продолжил он, подняв кустистую темную бровь, — что большая часть этих родителей не рассказала своим детям про уколы.

Сделав свое новое предсказание, отец усмехнулся, взял небольшую драматическую паузу и пояснил:

— Думаю, большая часть этих детишек думают, что отправились на обычную прогулку в парк.

— Получается, родители их обманули? — спросил я в ужасе.

— Большинство людей почему-то считают это неотъемлемой частью правильного воспитания, — ответил папа со своей фирменной ухмылкой, которая всегда появлялась на его лице вместе с «гусиными лапками» у глаз, когда он насмехался над «большинством людей».

***

Сойдя с тротуара, мы сели на траву. Отец с наслаждением вытянул свои длинные волосатые ноги. Во всех моих детских воспоминаниях он всегда носил одно и то же: видавшая виды крашенная вручную футболка с названием какой-то группы и бежевые шорты. В одежде мамы, сколько помню, было больше разнообразия — иногда она надевала футболки оверсайз и джинсы, а иногда просторные черные платья, развевавшиеся у нее за спиной.

Я смотрел на собравшиеся в парке семьи и пытался сосчитать детей. В какой-то момент из синей палатки показалась красная лицом мать, тащившая за руку своего всхлипывавшего сына. Внимание всех детей вокруг тут же переключилось на эту парочку. Сидевший рядом с нами на покрывале коротко стриженный мальчик заерзал, ткнул пальцем в вышедшего из палатки ребенка и спросил своего отца:

— Почему он расстроился?

Тот потер шею и ответил:

— Да все в порядке.

Я хорошо запомнил этого лжеца: гладко выбритый блондин в наглухо застегнутой рубашке с подвернутыми на мускулистых предплечьях рукавами. Сына его ответ явно не устроил.

— А почему он тогда плачет?

На это отец ему уже ничего не ответил. Его сын смотрел на него широко раскрытыми глазами. Мне было жаль его. Папа как-то удрученно прошептал:

— Смехотворно.

Дети, случайно или намеренно подслушавшие разговоры соседей, со всех сторон задавали те же самые вопросы своим родителям. Упорно не желая говорить правду, их родители либо утверждали, что сделать укол будет совсем не больно, либо вообще отказывались обсуждать эту тему. Одна мать сказала своему ребенку: «Я никому не дам сделать тебе больно». Один за другим, все дети в парке впадали в различные формы истерики.

Я точно знал, что будет больно, но не знал, насколько, поэтому спросил у мамы: — А как это, когда делают укол?

— Как будто ужалили, — ответила она. — Или как боль от занозы. Но очень быстро проходит.

На тот момент воспоминания о случае, когда я занозил себе ногу, были, пожалуй, самыми болезненными в моей короткой жизни. Так что мысль о том, что я пережил и не такое, меня успокоила. Я более чем доверял маминому описанию предстоявшей боли. Помню, что думал тогда о том, как ужасно было бы, если бы я не доверял своим родителям и не имел возможности получить у них ответы на волновавшие меня вопросы, почувствовать некую твердую опору.

В один прекрасный момент из палатки высунулась медсестра и назвала мое имя. По ней сразу было видно, что она относилась к «большинству людей». Мы с родителями вошли в палатку. Внутри было достаточно просторно, царил полумрак; вместо пола под ногами была трава. Я приметил висевший на стене одинокий плакат, с которого мне показывал большой палец подмигивающий кролик.

Кресло для пациентов было детским, так что я, сидя в нем, доставал ногами до земли. Медсестра окинула меня взглядом, мысленно явно готовясь к новой истерике очередного дерганого пацана. Игла на распечатанном ею шприце оказалась куда тоньше и короче, чем в мультиках. Изогнув шею, я наблюдал за тем, как медсестра подносит шприц к тому месту на моем плече, где кончался рукав футболки.

— Смотри вон туда, — произнесла она, указывая на стену палатки, — на кролика.

— Я хочу видеть укол, — возразил я.

— Смотри на кролика, — повторила она. Медсестра замешкалась и взглянула на моих родителей, потрясенно наблюдавших за происходящим. Она пожала плечами, а я сказал:

— Говорю же, я хочу смотреть. Вы мне не верите, что ли?

Прищур медсестры превратился в хмурую озадаченность. Очевидно, она сочла мои слова хамскими, но до меня ей явно никто не говорил подобного.

Она ввела иглу мне в руку, и я буквально разинул рот в немом благоговении. Жалящая боль от укола заставила меня вздрогнуть и сжаться, но в целом она была терпимой и быстро прошла, как и обещала мама. Я даже улыбнулся, радуясь маминой меткой оценке. Выражение моего лица ощутимо смутило медсестру. Она склонилась ко мне, тепло пожала мою маленькую руку и сказала:

— Ты самый храбрый мальчик из всех, что я видела.

Меня буквально распирала гордость — она явно делала уколы многим детям, так что из ее уст эти слова что-то да значили. В принципе, мне вполне верилось, что мало какой ребенок улыбался при уколе, особенно при первом.

Я достаточно быстро привык к такой реакции окружающих. У меня был настоящий талант изобретать новые виды хамства в своей жизни. Я нежился в лучах мнимой славы — слова медсестры официально доказывали, что был самым храбрым пареньком в мире. Я чувствовал себя победителем на некоем престижном соревновании. Я уже собирался толкнуть целую речь о том, что это все благодаря моим родителям, но отец успел первым.

— Все детишки могли бы быть храбрыми, если бы им давали такую возможность, — сказал папа. — Их родители даже про само существование уколов боятся им рассказывать.

Мама, у которой снова съехали очки, радостно улыбнулась.

— Они же плачут вовсе не из-за уколов, — добавила она, — а из-за предательства родителей.

Мне тогда как-то не пришло в голову, что она вполне могла говорить все то же самое всем детям, даже самым трусливым

Тогда мудрость маминых слов меня потрясла, однако ныне я склонен сомневаться в этом ее суждении. Все же многие дети паникуют из-за уколов, сколько ты их ни предупреждай и ни рассказывай об этом. Многим приятнее лживая доброта. И многим понравился бы такой комплимент от медсестры, даже если бы они знали, что она делала его каждому.

Выслушав папу с мамой, медсестра нахмурилась и вновь обернулась ко мне.

— Я все равно считаю тебя самым храбрым мальчиком из всех, что мне доводилось видеть.

Я еще тогда заподозрил, что она испытывала ко мне жалость из-за того, что поведение моих родителей столь отличалось от прочих, и решила, что они, вероятнее всего, вырастят меня ненормальным.

Я гордо вышел из палатки с кусочком ваты и бинтом на руке, думая о блестящем будущем, ожидавшем самого храброго мальчика в мире, о чудесах, которые я увижу там, куда остальные побоятся заглянуть. Я представлял себе других детей, проводящих свою жизнь, глядя на подмигивающего кролика и упуская самое интересное.

Я повернулся, намереваясь поблагодарить маму с папой за то, что сразу сказали мне правду, но не увидел на их лицах и тени прежней гордости. Мама положила голову папе на плечо, а тот приобнял ее за плечи.

— Как же это несправедливо, — сказала она. Папа вздохнул в ответ.

Верный в целом вывод, если подумать.

— Она все видела своими глазами — Майкл не заплакал. Она лжет детям, а мы вывели ее на чистую воду. Естественно, ее это взбесило, и она выместила свою злобу на нас.

Мама уныла поплелась за отцом, прохныкав: — Мы ей не понравились.

Папа убрал руку с ее плеч и ощутимо напрягся.

— Ее мнение не должно тебя волновать, вообще. Она просто случайный чужой человек.

— Мы ведь просто сказали правду, — ответила мама, повесив голову.

Иллюстрации: Shutterstock / Bibadash

Комментарии(9)
Я говорила правду своим детям. И младшая дочь, помню, в больнице, когда ей делали по три укола в день, приводила в восторг медсестёр тем, что смеялась после каждого. А добилась я этого тем, что постоянно восхищалась её храбростью. Тогда ей было 4.
Зато старшая до 9 лет впадала не просто в панику — в истерику каждый раз, как нужно было взять крови или сделать укол. Её держали всей поликлиникой. Она далась, кусалась — защищалась, как могла. Во всём остальном она была очень развитой и разумной девочкой, но в этом никаких доводов она не понимала.
Никогда не лгала своим детям: ни про дворника, ни про аиста, ни про уколы. Сын просто долгое время не плакал: врачи глупые, говорили, что настоящий мужчина растет, а это просто банальный признак недоразвития нервной системы, который изучается ими в университете.
И сексисты ещё
Очень странный отрывок «в тему» и «на злобу дня», вроде, он о том, чтобы говорить правду, а вообще-то о том, что не надо бояться делать прививки. Сейчас ежу понятно, что мир до краев переполнен обманом.
Показать все комментарии