«Меня убить хотели эти суки»: страх и ненависть писателя Юрия Домбровского

Он написал много умных, человеколюбивых и прорывных для своего времени книг. Провел почти 20 лет в исправительно-трудовых лагерях — за то, пожалуй, что писал не втайне. А на старости лет щеголял опустевшей на Колыме челюстью — вытягивал губы, сворачивал их в «куриную гузку» и смешил этим племянницу. Иван Шарков рассказывает историю Юрия Осиповича Домбровского.

«Странный всклокоченный тип»

Алма-Ата, 1930-е. По городу ходит странный тип: высокий, тощий, в мятом и засаленном плаще, в безобразной обуви, на голове — вообще черт-те что.

Один парикмахер видел однажды, как неприглядный тип вдруг зашел без приглашения в фойе алма-атинского Дома делегатов, уселся в большое кресло (оно стояло для упитанных делегатов) и, развалившись в нем, ел себе кукурузный початок. Справедливости ради, вареный — и весьма аккуратно, чуть ли не педантично. И бережливо — съедена была в том числе твердая сердцевина, о съедобности которой догадываются лишь протестные натуры.

Кого ни спросишь, что это за тип, каждый говорит снисходительно: «Писатель…»

А был это не просто писатель, а Юрий Осипович Домбровский, между прочим. В Алма-Ату он попал не то чтобы по своей воле. Да и кукурузу он ел целиком лишь из крайней нужды. В отсутствие оной вкусы писателя были куда более утонченными: он любил хороший марочный коньяк, Франсуа Вийона, Катулла, Мандельштама и красивых женщин — желательно немного притом взбалмошных. Женщин-вамп, в общем.

Так вот, в 1932 году Домбровский был многообещающим антисоветчиком. Мама — доцент, отчим — профессор, жил с ними же, в коммуналке на Арбате, учился на Брюсовских курсах, высокий, небрежный в прическе и вообще туалете. Сами понимаете, писал стихи.

И тут что-то случилось. То ли Первомай, когда Домбровский сорвал (по одной из версий) советский флаг с дома девушки, изобличенной в измене одному из его знакомых, и за это был обвинен в антисоветской агитации. То ли профсоюзное собрание, где Домбровский (по второй уже версии) заступился за коллегу, который из-за кражи мог попасть под суд по политической статье (такие тонкие были времена). Годом позже «подзащитный» заложил Домбровского. Стихи, внешность, стиль жизни у него были антисоветские — и спорить с этим отказывался даже сам писатель.

Когда за Домбровским пришли, сопротивляться он не стал. И согласился с выдвинутым обвинением: сказал, что действительно распространял слухи об ОГПУ и «злостные вымыслы» в отношении Сталина. За это в мае 1933 года Домбровский оказался в Алма-Ате — как ссыльный. И там, оторванный от литературной жизни столицы, стал учить, учить, учить.

Молодой директор

В Алма-Ате Домбровский кем только не был: и археологом, и искусствоведом, и журналистом. Сочинял стихи и писал прозу, преподавал старшеклассникам литературу. А еще читал лекции о Шекспире в Русском театре драмы.

Первые годы прошли в ужасной нищете. Поначалу Домбровский поселился в казахском пригороде Алма-Аты в доме «вдовы-казашки с пятерыми ребятишками». Та каждый день из остатков муки пекла пресную лепешку и ломала ее на шесть частей — детям и незнакомому русскому парню демонической внешности, в политические обстоятельства переезда которого она, должно быть, несильно вникала. Просто прониклась.

Потом Домбровский «поднялся». И в 24 года стал не кем-нибудь, а директором школы № 1. Ради этого он подделал справки об образовании — в них собственной рукой прописал, будто окончил ВГЛК (престижнейшие Брюсовские курсы) и ГИТИС. Умолчав, конечно, о том, что нигде не доучился.

Домбровского приняли. Кадровый дефицит был жуткий, образование требовалось на бумаге, но его качество никем не проверялось. Впрочем, Домбровского сложно было назвать совсем уж чуждым должности. Сын профессора и доцентши, за плечами — школа-семилетка, штудии и чтение дома (происхождение обязывает). По сравнению со многими советскими директорами того времени Домбровский был сродни Сенеке.

Чтобы как-то поправить материальное положение школы (сборов на шторы тогда еще не придумали), Домбровский открывает платные курсы по подготовке абитуриентов техникумов и вузов.

Молодой директор собственноручно развешивал по городу объявления о наборе, закупал для курсов учебники и меловые доски, составлял с учителями программы. Помощницей в образовательной авантюре была Галина Жиляева-Шуева — некогда старшеклассница в школе Домбровского и впоследствии первая жена писателя.

В июне 1935 года профсоюзы поддержали идею Домбровского, распорядились выделить деньги на зарплаты учителям, утвердили решение на президиуме. Но уже через 20 дней Домбровского арестовали.

О мотивах ареста известно доподлинно мало. Знаем лишь, что следствие посчитало, что Домбровский:

• хранил дома «ценную библиотеку, украденную в Троице-Сергиевой лавре и Саровской пустыни»;
• запретил преподавать в школе советскую литературу;
• поднимал тост за царскую армию (как потом объяснял Домбровский, в основу обвинения лег тост за погибших моряков крейсера «Варяг»);
• организовал курсы для антисоветской агитации.

Позже всплыли и подделанные справки, и небрежный бухучет, и подозрения в растрате. Кроме того, Домбровского обвинили в приеме на обучение «социально чуждого элемента» — молодой директор давал возможность учиться потомкам белых и детям лишенцев (хотя деньги на курсы школа запросила и получила под предлогом, что обучение будет доступно именно комсомольской молодежи).

Позже обвинение было сжато — с антисоветской агитации до мошенничества. Мошенническим путем Домбровский занял директорское место, мошеннически вел бухучет, мошеннически выбивал себе и Галине контрамарки на спектакли и кинопоказы. Потом, правда, выяснилось, что местный гороно не требовал от Домбровского строгой отчетности. А выделенные деньги тратились всё же в законных целях.

В 1936 году Домбровский был оправдан. «В первый и в единственный раз в жизни Домбровский был оправдан настоящим судом… Больше такого хеппи-энда для писателя не повторится», — пишет Игорь Дуардович, исследователь творчества и биографии Домбровского.

Но бесследно дело не прошло — в Алма-Атинской тюрьме, где писателя содержали и допрашивали, у него обострилась эпилепсия.

«Властителям и судиям»

В 1938-м в свет вышел роман Домбровского о Державине — «Державин, или Крушение империи». Написать о поэте он решил необычно — роман посвящен был не блестящей карьере сенатора, тайного советника и министра юстиции, а тому, как Державин начинал — подпоручиком, следователем во времена Пугачевского бунта.

Державин предстает в романе парадоксальным. С одной стороны, перед нами молодой идеалист-государственник, который ведет допросы пугачевцев, радеет за монархию, участвует в казнях бунтовщиков. С другой — образованный человек, который пишет хорошие стихи, друг музы, редкий интеллигент.

Исследователи настаивают: «Державиным» Домбровский описал реалии и ключевые моральные дилеммы 1937 года. Звучит опасно. Есть тут связь или нет, но именно в 1938-м под Домбровского начали активно копать.

К писателю подсылали осведомителей, которые провоцировали его на политические разговоры — о Сталине, политических репрессиях, коммунизме. Домбровский отвечал отчасти иронически, отчасти критически — но без явных признаков протеста.

В итоге основой для третьего обвинения Домбровского послужил курьезный донос осведомителя под кодовым именем Розов

Тот шантажировал писателя политическим делом, чтобы Домбровский уговорил близкую подругу выйти за т. н. Розова замуж. Домбровский сватом быть отказался. За это т. н. Розов сообщил органам, что Домбровский «ведет себя антисоветски, зачастую проявляет антисемитизм» и даже послал однажды к черту самого Ленина.

Роковым дополнением послужили материалы допроса коллеги Домбровского Зои Смирновой. Та обвинила Домбровского в распространении «расовой теории» и отрицании учения Энгельса. Заподозрить в этом Домбровского было формально нетрудно из-за его романа «Обезьяна приходит за своим черепом», где о расовой теории сказано много — и именно через нее писатель искал истоки фашизма. В антифашистском, как теперь ясно, ключе. В редакции «Казахстанской правды» его, как ни странно, не увидели — и, отзываясь о романе, писали, что «от него не отказался бы и сам фашиствующий Сартр» (после войны советская печать станет превозносить Сартра как борца с французским империализмом).

31 марта 1940 года Домбровского приговорили к 8 годам исправительно-трудового лагеря. В формулировках обвинения фигурировали «опошление советской действительности», «охаивание мероприятий партии и правительства», «распространение антисоветских измышлений» и «возведение хулы на вождя». Впереди был этап на Колыму.

Шоколад и чистые простыни

С Колымы Домбровский был освобожден досрочно — по врачебной актировке. Такое развитие событий сложно назвать везением — отпускали из исправительно-трудовых лагерей только самых «тяжелых». Состояние здоровья писателя было удручающим. Отказывали конечности, с трудом шла по организму кровь, крошились зубы.

«Меня из лагеря выбросили как балласт», — вспоминал позже сам писатель

Оказавшись в Алма-Ате в 1943 году, Домбровский долгое время передвигался исключительно на костылях. В 1945 году он знакомится с молодой журналисткой Ириной Стрелковой. Поначалу знакомство было приятным. Обычным для Стрелковой было увидеть неопрятного, с кое-как застегнутой рубашкой и хранившего на себе печать лагерной жизни Домбровского на улице Алма-Аты и сказать простосердечно: «Здравствуйте, классик!» Тот отвечал: «Здравствуйте, львица!»

Стрелкова была москвичкой и оказалась в Казахстане в рамках эвакуации. Из столицы она привезла с собой драгоценность — томик Хемингуэя (внутри рассказы и пьеса «Пятая колонна»). Его Стрелкова дала Домбровскому на ночь.

Ирина Ивановна поддержала Домбровского, рассказала ему про главные новаторства Хемингуэя — подтекст и идею неинтеллектуального героя.

Через 4 года Домбровский снова оказался в комнате следователя. На сей раз писателя обвинили в низкопоклонстве перед Западом и пораженчестве. Формальная причина — неоконченный роман «Дрогнувшая ночь», замыслом и отрывками которого Домбровский делился с окружением. Писателю на этом фоне вменили антисоветские разговоры и идею, будто СССР непременно проиграет грядущую войну США — потому что американцы будут содержать пленных на койках с чистыми простынями и кормить их эрзац-шоколадом (не повторят то есть ошибки немцев). Всё ничего, но идею эту высказывал не сам Домбровский, а один из отрицательных героев его романа — по сохранившимся отрывкам сейчас делают выводы, что текст Домбровского был подчеркнуто антиамериканским. Отрывок из него Домбровский читал как-то до крайности пьяному писателю Николаю Титову — тот мог спутать цитату с прямой речью и, не осознавая собственной лжи, смешать одно с другим перед следствием.

Это меняет курс дела. Но вел его следователь, который, по воспоминаниям Домбровского, «путал континент с контингентом». Этот же человек делал выводы о написанном и вел очные ставки Домбровского со свидетелями.

На третий месяц следствия Домбровский пришел на очередную ставку — и увидел Стрелкову.

«Я знаю Юрия Осиповича как антисоветского человека, — вспоминает Домбровский слова подруги по Хемингуэю. — Он ненавидит всё наше, советское, русское и восхищается всем западным, особенно американским»

Дальше Стрелкова обвинила Домбровского в восхвалении «певца американского империализма Хемингуэя» и разговорах о том, что в СССР «настоящие писатели либо перебиты, либо сидят в лагерях». На возражение Домбровского, что Хемингуэя ему сама же Стрелкова и дала почитать, писательница обвинила товарища во лжи. Домбровскому удивительно было видеть, как Стрелкова сдает его следователю, сидя при этом ровно, говоря громко, с хорошей дикцией — как заведенная.

На показания свидетелей наложилась разгромная статья поэта Дмитрия Снегина — давнего врага Домбровского в литературных кругах Алма-Аты. На развороте «Казахстанской правды» автор призвал тогда писателей и общество «повысить бдительность на идеологическом фронте» и назвал Домбровского «едва ли не самой зловещей фигурой среди антипатриотов и безродных космополитов, окопавшихся в Алма-Ате».

В общем, следствие располагало достаточным континентом свидетелей. И отправило Домбровского на другой конец контингента — в Иркутскую область, под Тайшет. Там Домбровского ждали бараки Озерлага, где писатель провел еще 7 лет жизни.

Хорошее отношение к «сукам»

Писатель Арман Малумян вспоминал, что Домбровский делил зэков, с которыми попал в Озерлаг, на два сорта:

• способные к борьбе,
• «ждущие освобождения по амнистии» — последних Домбровский называл исключительно через аббревиатуру.

Под способностью к борьбе Домбровский понимал готовность постоять за свои гордость, разум и тайну. Ни пяди сознания он не уступил, ни слова не сказал впопад надзирателям. Известно, что в годы заключения в Озерлаге (под современным селом Тайшет, что в Иркутской области) Домбровский вел активную переписку с матерью — но на латыни.

По этому случаю Домбровского вызывали однажды к «куму», начальнику лагеря. Состоялся диалог:

Взаимоотношения Домбровского с другой стороной лагеря — с зэками — сотканная из противоречий тайна. По воспоминаниям последней жены Домбровского Клары Турумовой знаем, что в общении с сокамерниками и арестантами писатель не признавал иерархии и различий, в общении с ними руководствовался пушкинским принципом «не скучно ни с кем, начиная с будочника и до царя».

С одной стороны, это по-человечески. С другой — опасно. Воровской мир — мир иерархии.

В этом смысле крайне любопытно, насколько на самом деле биографично самое известное стихотворение Домбровского «Меня убить хотели эти суки». В нем лирический герой оказывается причиной воровского сговора — лагерные собрались, «сверкают финками» и готовы убить свободного человека. Тот предстает перед ними с двумя наточенными топорами и приглашает толпу совершить задуманное. Та мнется. Самый смелый из воров бросается на героя первым — и падает ниц с расколотым черепом.

Мог ли совершить такое человек, который писал маменьке на латыни? Скорее всего, нет. Говорит об этом другой эпизод биографии Домбровского. Вернувшись из последнего заключения в Алма-Ату, писатель встретился с Николаем Титовым — писателем, давшим ключевые для обвинения показания против Домбровского.

Роковую роль Титова в судьбе Домбровского осознавали оба. Домбровский был полон решимости мстить. Но, встретившись с Титовым лицом к лицу, понял, что не может — перед ним стоял человек, полный ненависти к себе, жалкий и надломленный. Полчаса спустя Домбровский и человек, который обеспечил ему 7 лет лагеря, выпивали в ближайшем кафе.

Беззубый оскал

В лагерях, тюрьмах и ссылках Домбровский оставил почти 20 лет жизни и почти все зубы. Так что под конец жизни ходил со вставной челюстью.

В 1969 году в его коммунальную келью нагрянули писатель Виталий Сёмин и поэт Леонид Григорьян. Последний был у Домбровского впервые, удивился аскетичной обстановке. Через час-другой стали читать стихи.

Григорьян решил, что лучшим в присутствии Домбровского будет прочитать что-нибудь о терроре. Почти сразу стало ясно, что выбор опрометчивый — отрывок оказался вялым и книжным.

Домбровский тут же вылетел в неопрятный коммунальный коридор, выругался («Как он смеет! Мальчишка! Что он может об этом знать!») и, успокоившись, вернулся. В комнате, где сидел пристыженный Григорьян, Домбровский вынул изо рта челюсть и беззубым оскалом стал громко читать в противовес что-то свое. Что именно — неизвестно. «Помню только, что мы с Виталием разревелись», — вспоминает Григорьян.

В том, как лагерная жизнь потрепала Домбровского, был особый шарм. Некоторые за болезненность при острых чертах лица и выдающемся носе сравнивали писателя со старым, видавшим виды орлом.

Домбровский отсутствия зубов не стеснялся. Как вспоминает племянница писателя Далила Портнова, он очень смешил ее и домочадцев в детстве, когда вынимал изо рта протезы, вытягивал вперед губы и «сворачивал их в куриную гузку».

В 1978-м орлу обломали крылья. После публикации в Париже романа «Факультет ненужных вещей» Домбровского стали донимать телефонные звонки от анонимов. В них «неопределенные сволочи» грозили ему расправой — за желание писателя снискать славу за рубежом (в Союзе «Факультет» не допустили к печати).

Домбровский храбрился и вел на фоне угроз обычную жизнь. Недоброжелателей он воспринимал с презрением, как шпану, о чем откровенно писал в одном из последних своих рассказов «Ручка, ножка, огуречик».

Весной 1978 года Домбровского избили в фойе Центрального дома литераторов. Вход туда возможен был только по членскому билету Союза писателей — но вряд ли толпа недоброжелателей имела хоть какое-то отношение к литературе. По неясным причинам их не остановили на проходной. Избитого Домбровского тем же вечером доставили в больницу, где через полтора месяца Юрий Осипович скончался.

Грузинский писатель Чабуа Амирэджиби сказал однажды, что Домбровский «был похож на летящую стрелу и никогда не менял направления своего полета». В 1978 году стрела Домбровского свой полет завершила — и вонзилась в равнодушную тушу эпохи. Та, кажется, даже не почесалась. Не сволочь ли?

Источники

• Игорь Дуардович. Как женщина «выпрыгивала из юбки», чтобы его посадили. По материалам следствия Ю. Домбровского 1949 года («Вопросы литературы», № 1, 2023)
• Игорь Дуардович. Организатор платных антисоветских курсов («Новый мир», № 6, 2025)
• Далила Портнова. О Юрии Домбровском («Новый мир», № 7, 2017)
• Валентин Новиков. Юрий Домбровский: земной путь и лагерные мифы («Континент», № 141, 2009)
• Homo liber: человек свободный («Грани», № 243-244, 2012)
• «Время имеет свою топологию…» («Новый мир», № 5, 2004)

Обложка: коллаж «Мела». Фото: © Александр Лесс / РИА Новости; НКВД СССР