«Он совсем больной, вы с ним настрадаетесь»: честный рассказ приемной мамы об усыновлении
Блоги09.02.2023

«Он совсем больной, вы с ним настрадаетесь»: честный рассказ приемной мамы об усыновлении

Говорить о сложностях родительства в принципе сложно. Сразу обрушивается вал возмущений и советов. Говорить о сложностях приемного родительства еще сложнее. Кажется, поток осуждения будет еще активнее. Но это важно — рассказывать честные истории и помогать тем, кто проходит этот путь сейчас. Своей историей в блоге поделилась Диана Ибрагимова. А записала её Светлана Жданович.

«Зачем тебе это нужно?»

На момент усыновления у меня уже был кровный ребенок — четырехлетняя дочка. Мы планировали еще детей, но своих, не приемных. Но однажды мы с мужем сидели в комнате, и вдруг, ни с того ни с сего, меня посетила мысль: какая разница, чей ребенок — свой или приемный? Муж сидел за компьютером, спиной ко мне. Я подошла и сказала: «Давай не будем рожать, а возьмем ребенка из детского дома?» Он спокойно ответил: «Давай». Все произошло без подготовки. Я думала, приемные дети не отличаются от кровных.

Шел 2009-й год. Я ничего не знала про семейное устройство: не знала, что есть специальные банки данных детей-сирот и какие-то органы опеки, куда нужно идти. Я была молодой девушкой (мне было 28, но выглядела на 16) в розовых очках, с иллюзорными представлениями о приемном родительстве. Мне казалось, все устроено просто: приходишь и берешь.

Когда я ходила по инстанциям, докторам и комиссиям, чтобы собрать справки и бумаги для усыновления, люди реагировали на меня как на очень глупого человека, который вбил себе в голову мысль, что ему нужен какой-то непонятный ребёнок.

Много разных фраз я слышала от окружающих: «А что, вы сами не можете родить?», “ У вас что, проблемы?», “ Да зачем вам это нужно?» Такое отношение стало для меня неожиданностью. По моим наивным представлениям, люди должны были быть за мир во всем мире, они должны были меня поддерживать. А тут реакции наподобие: «Вы что, с ума сошли, девушка?»

«Выбирают как товар в магазине»

Я получила разрешение стать усыновителем и отправилась дальше. Своего ребенка я нашла в федеральном банке данных. Сейчас всё достаточно хорошо компьютеризировано, но тогда этих технологий не было. Мы обозначили возраст ребенка: до 3 лет, чтобы младше нашей дочери. Со своим заключением я приехала в небольшое помещение, в котором находились огромные стенды с анкетами детей.

Далее процедура такая: тебе назначают стол, ты садишься. Затем сотрудница выносит огромную кипу анкет. За соседними столами сидят такие же кандидаты в приемные родители. К вопросу о тайне усыновления: если я хочу ее сохранить — не получится.

Я смотрела на анкеты, но что там написано, не понимала. Помню, были указаны диагнозы и прикреплены фотографии плохого качества. Очень много фотографий, где лица детей искажены, растянуты: не из-за проблем с внешностью, а именно из-за плохой фотосъемки. Поэтому, даже если бы я ждала внутреннего отклика на фотографию, ничего не получилось бы: фотографии не передавали, какие дети на самом деле. Причем фото могли быть в возрасте месяцев трех, а ребенку уже год исполнился, например.

Я себя чувствовала как в магазине. Хотелось сбежать — было жутко неприятно. Возможно, это ощущение и заставило меня схватиться за первого попавшегося мальчика: я взяла анкету, посмотрела группу здоровья — третья. Подумала: третья, наверное, нормальная. Я не проходила ШПР и не знала, что такое группы здоровья, какие из них «нормальные».

Меня удивило, что мальчику уже 4 месяца, но на него не было выдано ни одного направления на знакомство. Маленький здоровый ребенок в Москве. На таких обычно очередь! Я спросила у сотрудницы, почему же такой малыш один. Она ответила: «Никто не хочет брать „национальных“ детей. Всем нужна славянская внешность».

«Двойной удар для ребенка»

Звали мальчика Ваня. Мне выдали направление на знакомство. Я приехала в дом ребенка. Снова услышала: «Куда ты такая молоденькая идешь, зачем тебе это надо?». Но сотрудники в учреждении мне всё показали, рассказали. Нянечки называли Ивана каким-то очень ласковым именем. У него была любимая нянечка. Она была очень заинтересована, чтобы у него всё получилось, выделяла его из всех и очень переживала за него.

Я начала ездить к нему каждый день, чтобы гулять. Однажды на прогулку мне разрешили привезти дочку и мужа, несмотря на то, что обычно никого не пускают. У меня даже фото осталось, где мы всей семьей гуляем, в первый раз.

Потом был суд по усыновлению. Мы ждали вступление решения в силу. Все это время — две недели — Ваня должен был оставаться в Доме ребенка. Как раз в это время ему исполнилось 6 месяцев. По правилам, в этом возрасте детей переводят в старшую группу. Мы просили оставить мальчика в своей группе, чтобы не было двойного стресса. Персонал согласился. Но когда мы снова пришли к ребенку, в младшей группе его не оказалось. Вокруг ребенка были новые дети и новые воспитатели. Через две недели мы его забрали. А это снова перемены. Ребенок, к сожалению, получил двойной удар.

Мое главное упущение, о котором я сейчас жалею: мы не сделали ни одной фотографии в день, когда забирали его. Со мной тогда была мама, мы были на машине, все случилось сумбурно, быстро, будто в забытьи. Когда ребенка забирают из роддома, церемония обычно сопровождается шариками, видеосъемкой, цветами. А тут всё так стремительно: я только привезла какую-то одежду (мне его голым выдали), быстро запихнула в машину, и мы уехали.

«Думала, моя жизнь пошла под откос»

Мы привезли мальчика домой. Первый день он спал. Сейчас я понимаю, что от стресса: когда дети переезжают, они сильно переживают, им тревожно. Его буквально «вырубило», он спал около суток. И это был единственный день спокойствия. Потом он перестал спать вообще. Практически всё время плакал и не сидел на ручках. Несмотря на то, что в доме ребенка у него была любимая нянечка, руки не были для него утешением.

Я не понимала, что с ребенком: почему он всё время кричит, почему ест и срыгивает, почему синеет, когда плачет. Я не знала, от чего это происходит, и мне казалось, что с ним что-то не так. Он начал себя укачивать (так обычно делают дети в учреждениях, чтобы себя поддержать, так как у них нет близкого контакта. Они качаются в разные стороны, ударяются головой, руками, ногами о кроватку.) Для неподготовленного человека это страшное зрелище. Позже я узнала, что для приемных это норма, что с этим можно работать, но на тот момент это был сущий кошмар. Я думала, что моя жизнь пошла под откос. Мне стало казаться, что я испортила жизнь всем на свете: в первую очередь — своим близким.

Говорят, розовые очки бьются стеклами внутрь. Это правда

Никакие мои ожидания со вторым ребенком не оправдались. Принятия, о котором я мечтала, не случилось. Я ждала, что с появлением малыша у меня вновь, как со старшей дочерью, запорхают бабочки в животе. Но этого не произошло. Напротив, его поведение меня пугало.

Когда он стал подрастать, у него стали случаться очень сильные «закатывания», вплоть до потери возможности дышать. Он закатывался и синел, не мог вдохнуть — пару раз мы с мужем трясли его изо всей силы, чтобы он пришел в себя. Потом, конечно, это закончилось. Но когда с этим сталкиваешься в первый раз, это, безусловно, повергает в ужас и страх за жизнь ребенка, потому что он совсем не дышит.

«Никто вокруг ничего не знал»

Мне никто не говорил, что есть Школа приемных родителей. Даже сотрудники опеки не ввели нас в курс дела, не сказали, что между приемными и кровными детьми очень большая разница. Собственно, об это я и ударилась, когда началась адаптация.

Из-за последствий депривации ребенок, например, очень много ел — выпивал бутылочку с молоком за секунду, как маленький пылесос. Я была в шоке. У меня не было никого из знакомых, с кем я могла поговорить о своих переживаниях, я была зациклена сама на себе.

Было очень тяжело, так как я не получала никакой поддержки. Муж много работал, мне не хотелось его дергать своими психологическими проблемами, потому что он обеспечивал семью. Пробовала говорить об этом с мамой — но и мама тоже об этом ничего не знала. И никто вокруг ничего не знал.

Казалось, это была какая-то отдельная жизнь, в которой мы просто столкнулись с болью. И так теперь будет всегда

Я ничего не знала про привязанность. Я не понимала, что ребенку нужно время, чтобы он привязался как будто с рождения, несмотря на то, что ему уже 6 месяцев. Что с ним нужно, как с младенцем, достаточно долго быть вместе. У нас все совпало удачно: в мае мы уехали на дачу, и почти 4 месяца были с ребенком в симбиозе. Потихоньку мы начали привыкать.

Надо отдать должное моим родителям, которые мне очень помогали. Мы забрали нашего малыша в апреле, и практически всё лето я провела с ними, на даче. Иван не спал целыми ночами, моя мама вставала в 5 утра, чтобы дать поспать мне. Супруг тоже очень помогал. Мне кажется, если бы у меня не было такой сильной поддержки близких, то у меня бы точно случилась депрессия, это был очень сложный период.

К тому же у меня была старшая дочка, с ней тоже нужно было проводить время, оставаясь хорошим родителем, а мое состояние абсолютно к этому не располагало. С ней мы нашли выход, потому что ее тоже «колбасило» — когда в семье появляется новый ребенок, всех «колбасит». Мы выделили один день в неделю только для нас двоих. У нас была целая программа. Я забирала ее из садика, мы ехали на машине в бассейн, потом ужинали. Она знала, что у нее точно есть день, который мы с ней проводим вместе.

«Вы вообще знаете, кого взяли?»

Когда Ивану было 2 года, я частично вышла на работу и отдала его в частный сад на 2 дня в неделю. Это был небольшой уютный садик, детей в группе было мало. Сейчас я понимаю, что делать этого было нельзя, но тогда мне казалось, что в этом нет ничего страшного — ребенок, должно быть, уже к нам привык. Но это вновь была новая среда для него: новые нянечки, люди, дети…

Однажды, когда я уходила из сада, он сильно заплакал. В этот же день мне позвонила воспитательница со словами: «Он у вас больной! Вы вообще знаете, кого взяли? Ваш ребенок …» — я услышала много нелестных слов о том, что когда он вырастет, станет чуть ли не маньяком или что-то в этом духе. Девушка, видимо, никогда с такими не сталкивалась, либо просто была некомпетентна, не принимала во внимание, что такое случается, и это нормально, учитывая историю ребенка.

Оказалось, что Иван кого-то укусил, она начала его ругать, а он не смог успокоиться. Воспитательница несла какую-то чушь. А Ване, напомню, было 2 годика — дети вообще-то кусаются в таком возрасте. Я пришла в сад, воспитатель продолжала говорить: «Он у вас совсем больной, кривой, вы с ним настрадаетесь, он неадекватный». Конечно, ребенка из сада я забрала сразу же.

«Кажется, что я сама его родила. Просто забыла когда»

Когда Ване исполнилось 3, он пошел в обычный детский сад. К тому времени он уже подрос, заговорил. По поводу речи мы тоже переживали: старшая дочка начала болтать в 1,5, а Ваня до трех молчал. Мне всё казалось, что с ним что-то не так, часто эти мысли подкреплялись социумом (той же воспитательницей). Но врач нам сказал: «Вы подождите, мальчики часто тормозят, вот будет ему три, и вы его не заткнете». Так и произошло. Сначала Иван долго говорил звуками, а потом сразу заговорил предложениями. Это было удивительно.

До сих пор он разговаривает очень много. Даже иногда, когда с умной колонкой играет в города, он ее порой так забалтывает, что она ему говорит: «Я немного устала». Мы смеемся, что даже техника не выдерживает этой многословности.

Сейчас Ване 14. Он очень эмпатичный и добрый. Он вырос прекрасным ребенком, хотя в начале наших отношений его поведение было порой невыносимо. У меня возникало много разных мыслей о том, что я испортила жизнь себе, мужу, ребенку, но ни разу не возникло мысли его вернуть, никогда. Теперь мне кажется, что я сама его родила, просто забыла когда.

Со старшей дочкой, когда мы только задумались об усыновлении, я ходила к психологу. Интуиция мне подсказывала, что мою девочку надо готовить к приходу нового ребенка. Мы целенаправленно с ней разговаривали: обсуждали, что брат будет не только «прекрасный», но еще и «ужасный»: он может портить книжки, тетрадки, он может быть неудобным, кричать. Мне кажется, это было важно, потому что сейчас, оглядываясь на их отношения как сиблингов, я могу сказать, что они действительно брат и сестра. Этот фундамент, подготовка к реальности (что брат вообще-то может быть разный), помог ей избавиться от розовых очков, которые были у меня.

Да, впоследствии дети дрались, могли наговорить друг другу гадостей, но ни у кого из них никогда не было ощущения, что мы не родные. Они могли кричать, верещать, швыряться друг в друга тетрадями, но слов «ты чужой», или, как еще иногда бывает, «я от вас уйду» (с посылом, что я не принадлежу семье) — такого не было никогда.

Вместо эпилога

В 2016 году кто-то из знакомых рассказал мне о Людмиле Петрановской и ее работе с приемными детьми. Я зашла на сайт ИРСУ и увидела, что Людмила Владимировна открывает группу «Уже вместе» для приемных родителей. Я туда пришла и просто обалдела от того, что там происходит: оказалось, существует еще как минимум 20 человек, похожих на меня.

Мы много разного обсуждали на занятиях, это очень мне помогало. Группа длилась полгода. Впоследствии я самостоятельно пришла к психологу. У меня не было никаких инструментов для самоподдержки — я была как котенок, которого бросили в море со словами: «Давай, выбирайся сам».

Для меня словно открылось окно в Нарнию, в новый мир, который вот «про это». Заглянув туда раньше, я избежала бы чувства вины, угрызений совести и огромного количества переживаний. Тогда-то у меня появилась мысль, что людям необходимо про это рассказывать.

Нельзя допустить, чтобы родители попадали в такую же ситуацию, как я, когда можно в нее не попадать

Сейчас я тоже работаю в ИРСУ. Наши дети чаще всего приходят с травмой, а родители — с сильными переживаниями, страданиями. Важно самой не сломаться, чтобы помогать. Я стараюсь всегда восполнять силы: рисую, мы ездим с семьей на море. В общем-то это может быть любая, совершенно не связанная с темой сиротства, деятельность.

Я общаюсь с новыми людьми. Я обожаю своих коллег, но стараюсь общаться с людьми не только из нашей сферы. Все-таки это сфера горя, переживаний, и для меня очень важно видеть другой мир тоже.

Мне нравится помогать людям, делать им хорошо. Мне нравится, что я могу помочь человеку почувствовать себя лучше. Мне нравится, когда я вижу, что результат занятий закрепился. Мне нравится, что люди не попадают на те же грабли, на которые наступала я. Что этого можно избежать и так помочь детям. Если родители в ресурсе, детям тоже хорошо.

Фото: ChompooSuppa / shutterstock / fotodom

Вы находитесь в разделе «Блоги». Мнение автора может не совпадать с позицией редакции.

Комментарии(8)
Спасибо за рассказ, очень трогательный.
Спасибо, что откликнулись :)
Слушайте, но в 2009 году интернет вполне себе был. И очень развитый. Я постоянно слышу про ШПР, и была уверена, что она обязательна для будущих приемных родителей, что без нее даже рассматривать не будут. Также слышала, что после прохождения ШПР многие передумывают усыновлять, потому что понимают, что не потянут. А героиня не знала про ШПР, но отличалась упорством и наивностью, и у нее вдруг все получилось)
Каждый раз удивляет, кстати, про «национальных» детей. Россия такая огромная, в ней столько много разных людей.
ШПР стала обязательной и массовой только в 2012 году: (
Ну, да, наивность и отвага часто, похоже, сподвигают людей заводить детей, кровных или приемных — а потом выруливать, куда ж деваться:)
Респект и уважуха все мамочкам, воспитавших приемных детей! Не каждый сможет…
Показать все комментарии