Написать в блог
Как в советское время подростков заставляли доносить на свои семьи
отрывок

Как в советское время подростков заставляли доносить на свои семьи

Отрывок из книги пулитцеровского лаурета о людях, которые застали распад СССР
4 125
2

Как в советское время подростков заставляли доносить на свои семьи

Отрывок из книги пулитцеровского лаурета о людях, которые застали распад СССР
4 125
2

Как в советское время подростков заставляли доносить на свои семьи

Отрывок из книги пулитцеровского лаурета о людях, которые застали распад СССР
4 125
2

Журналист Дэвид Ремник когда-то работал московским корреспондентом The Washington Post (а сейчас главный редактор The New Yorker) и с 1988 по 1992 прожил в СССР, а потом в России. А когда вернулся в Штаты, написал книгу «Могила Ленина. Последние дни советской империи» — и получил за неё Пулитцеровскую премию. Мы публикуем вторую главу книги, которая вышла на русском языке в издательстве Corpus. Перевод книги — Лев Оборин.

А потом Флора рассказала мне такую историю. Однажды зимой, ещё при Сталине, году в 1951-м или 1952-м, она зашла в комнату к сыну и наклонилась, чтобы поцеловать на ночь. Павел повернулся к ней; она запомнила, как хрустнуло накрахмаленное белье. В сумраке его лицо блестело, мокрое от слёз. Он только что плакал и ещё прерывисто дышал. Павел был крупным, уверенным в себе, умным мальчиком, но сейчас он выглядел растерянным и напуганным настолько, что даже боялся говорить.

— Что случилось? — спросила Флора. — В чём дело?

Павел долгое время молчал. Затем отвернулся и вроде бы успокоился.

— Скажи, пожалуйста, что случилось?

— Мне не велели тебе говорить, — ответил он. — И я обещал.

— Почему?

— Это секрет.

— Секрет?

— Да, — ответил он. — Секрет.

— Мне можешь рассказать. Хорошо, что ты держишь слово, но родителям можно всегда всё рассказывать.

Дед Павла Максим Литвинов был сталинским наркомом по иностранным делам. Он умер за несколько месяцев до этого разговора, но его семья по-прежнему жила по меркам того времени в привилегированных условиях. У них была квартира в Доме на набережной — обширном комплексе, выстроенном для партийной элиты на набережной Москвы-реки, с огромными комнатами, спецстоловыми и театрами. Для элиты в Советском Союзе существовали и книги на иностранных языках, и компетентные врачи, и хлеб с икрой, и помидоры зимой. У Литвиновых даже была своя домработница (в чине лейтенанта КГБ). Лето семья по большей части проводила на даче в Химках. Этот дом, окруженный берёзами и соснами, изначально строился для семьи Сталина. Многие одноклассники Павла были детьми партийной номенклатуры — вернее, тех из неё, кто уцелел после первых чисток. Все эти школьники были тимуровцами — участниками патриотического движения, напоминавшего скаутское.

— Скажи мне, прошу тебя, — допытывалась Флора. — Что случилось? Почему такой секрет?

Павел боялся. Он дал честное слово тимуровца никому ничего не рассказывать, а рассказать было что, и ему было страшно. Но и сказать маме «нет» он тоже не мог.

Он рассказал, что скоро начнут искать «врагов народа». Ему сказал об этом один из его лучших друзей. Флора знала, что этот мальчик — сын офицера МГБ.

— Он говорил, что шпионы могут быть где угодно, — продолжал Павел. — Где угодно! Даже у каждого из нас дома!

Флора рассердилась. Она знала, что главной задачей взрослых кураторов тимуровцев было превращать детей в осведомителей, доносящих на собственные семьи

Она скорее испугалась — главным образом за сына, — но не удивилась. В конце концов, этих детей приучали чтить память Павлика Морозова — двенадцатилетнего пионера, которого пропаганда превратила в национального героя и образец для подражания советских детей. Павлик помог колхозу, донеся на собственного отца, который укрывал от государства зерно. Этих детей воспитывали в школах, устроенных в соответствии с теорией о «семье в социалистическом обществе». Автором этой теории был служивший в органах специалист по воспитательной работе Антон Макаренко. Макаренко считал, что детям следует прививать убеждение в приоритете общественного над личным, политической (партийной) ячейки — над семейной. В школах, по его мнению, следовало поддерживать железную дисциплину — по образцу Красной армии и сибирских трудовых лагерей.

Павел всё рассказывал и рассказывал. Двое незнакомых ему людей, сказал он, предупредили его, что скоро он получит «специальное задание». Флора прекрасно понимала, что это значит: мальчика заставят доносить на своих домашних.

Сталин и его приближенные всегда с настороженностью относились к Максиму Литвинову и его необычной семье. Хотя Максим безупречно служил режиму в бытность наркомом иностранных дел и послом в Соединённых Штатах, он совершенно не походил на серых приспешников Сталина. Он был человеком светским. Он владел иностранными языками. У него были друзья-иностранцы. Он и женился на иностранке — эксцентричной англичанке Айви, которая писала романы, имела любовников и любовниц и пропагандировала бейсик-инглиш — созданный Чарлзом Огденом искусственный язык со словарём из 850 слов для изучения начатков английского языка. Когда муж дал Айви прочесть «Руководство для умной женщины по вопросам социализма и капитализма» Бернарда Шоу, та, в свою очередь, вручила ему Джейн Остин, Лоуренса и Троллопа.

Литвинов всегда, но особенно после того как был выведен из состава ЦК в 1941 году, сочувственно относился к политическим интересам иностранцев. В 1944-м он сказал репортёрам, что у Сталина есть имперские планы относительно Восточной Европы, и поинтересовался, почему Запад никак не реагирует. В статье, опубликованной в Foreign Affairs в 1977 году, историк Войтех Мастны назвал Литвинова «Кассандрой Наркомата иностранных дел», дипломатом, который не боялся вслух жаловаться на «закостенелость всей советской системы». Сталин, разумеется, был в курсе этих разговоров.

В своих воспоминаниях Хрущёв писал, что в МГБ был разработан детальный план убийства Литвинова: покушение предполагали устроить по дороге на химкинскую дачу

Однако Литвинову повезло. У него была многолетняя привычка, ложась спать, класть у изголовья револьвер, но ареста он всё же избежал. То, что он умер своей смертью от старости, кажется чудом. «Они его не получили», — сказала Айви своей дочери сразу после смерти мужа. Семья и историки могут только гадать о причинах этого. Сталин, конечно, ценил связи Литвинова на Западе, возможно, он думал, что шумиха, которую устроят там — слишком высокая плата за устранение Литвинова.

И после смерти Литвинова 31 декабря 1951 года его семья по-прежнему боялась какого-нибудь кровожадного каприза Сталина, внезапного стука в дверь. Родители Павла — Михаил и Флора, — а также его тетя Татьяна были не так бесшабашны, как Айви, лучше понимали опасности времени и места. Но и их более осторожное поведение могло в конце концов привести их в тюрьму или даже в расстрельную камеру. Миша был способным молодым инженером в Институте авиационного моторостроения и «героем социалистического отдыха»: альпинистом, бегуном, разбирался в теории игр. Такое поведение, конечно, было подозрительно эксцентричным. Тётку Павла Татьяну выгнали из художественного вуза за «нездоровый интерес» к «упадническому западному искусству». По крайней мере, дома семья говорила обо всём открыто. Однажды Павел принёс домой библиотечную книгу, прославлявшую храбрость Павлика Морозова. Его потряс подвиг мальчика во имя государства, его героическое предательство отца. Флора пришла в ярость. Она выдрала из книги страницы и сказала Павлу, что он никогда, никогда не должен предавать родителей. Дети никогда не должны так поступать, что бы там ни писали в глупых книжках.

— Даже если родители плохие? — спросил Павел.

— Да. Даже если плохие.

И вот теперь Флоре предстояло решить, что сделать со «специальным заданием», которое хотели поручить её сыну. Она не могла допустить, чтобы Павел стал новым Павликом Морозовым. Наутро Флора надела своё лучшее платье и отправилась домой к другу Павлика — сыну офицера МГБ. Она решила блефовать: напугать офицера и представить дело так, словно у Литвиновых есть покровитель «наверху». Она постаралась произвести впечатление почтенной матроны из правоверного советского семейства. Для этого ей понадобились элегантный шарф и внушительная шляпа.

— Вы не имеете права вступать с моим сыном ни в какие переговоры! — с ходу заявила она. — Это должно прекратиться немедленно!

И с этими словами она ушла — дрожа от гнева и от собственной невероятной дерзости. Только спустя некоторое время она задумалась о том, на какой шла риск.

В следущие несколько недель Миша и Флора много говорили о том, как им вести себя с детьми. Они решили, что скрывать всё то, что они знали, больше нельзя. Рвать время от времени пропагандистские книжки и хранить при этом молчание — этого было недостаточно. Если они не хотят, чтобы Павел и Нина стали юными сталинистами, какими их собиралась сделать школа, значит, придётся при каждом удобном случае говорить им правду. Придётся рассказать Павлу, что случилось со многими мамами и папами, бабушками и дедушками его одноклассников. Рассказать, как их заталкивали в «чёрные маруси» и потом отправляли в лагеря на Колыму, в Воркуту и Казахстан, где эти люди сгинули. Придётся постепенно объяснять детям, что Сталин, Горный орел, был кровожадным чудовищем. Павлу придётся научиться думать в других категориях, не в тех, что ему днями напролёт навязывают окружающие.

Флора и Миша не могли позволить себе говорить откровенно слишком часто. Опасность действительно была велика. Не могли они и противостоять интенсивности сталинского культа во всех мыслимых формах: парадам, восславлявшим Сталина как земного бога, газетам, описывавшим его героические свершения, выступлениям на радио, книгам по истории, написанным кремлёвскими идеологами, пионерским шествиям и военизированным играм.

Павла научили любить Сталина, как в других странах детей учат любить Бога. Сталин был добрым божеством, всеведущим и нежным отцом

Он редко появлялся на публике. Но его портреты были на плакатах, дирижаблях, транспарантах и иконах. Его словами были заполнены школьные учебники, газеты, радиоэфир. «Соперничать с этим трудно, — думала Флора. — Может быть, невозможно».

Когда в марте 1953 года Сталин умер, Павлу шёл 13-й год. Мальчик был безутешен. Он плакал целыми днями. В школьном дворе он дрался с детьми, которые не оплакивали Сталина так, как он. Дома он пришёл в негодование, услышав, как его родители шутят с друзьями о товарище Сталине. Он застал их на кухне: они не горевали, а праздновали. Павел покраснел, выбежал из кухни и лёг в постель — злой и ничего не понимающий.

Несколько следующих лет всем Литвиновым пришлось нелегко. Миша и Флора были молодыми родителями и часто не справлялись с Павлом. В школе он учился кое-как. В 17 лет женился и вскоре развёлся. Он выпивал, часами сидел за карточным столом, играл на скачках. «Лошадьми он просто бредил, — вспоминала Флора. — Мы боялись, что Павел кончит жизнь опустившимся игроком».

Но Павел рос, и, конечно, на него оказала влияние инициированная Хрущёвым во второй половине 1950-х оттепель с её антисталинскими настроениями и появлением новых исторических и публицистических книг. Сотни тысяч заключённых вернулись домой из лагерей. Всем им было что рассказать. Литвиновы знали многих интеллектуалов, побывавших в лагерях: писателей, художников, учёных, даже партийных деятелей. Для Павла это было временем откровений. Он сидел за столом на кухне и впервые слышал подлинную историю сталинского времени. Один из ближайших друзей его родителей, физик Михаил Левин, вышел из лагеря в 1955 году. Он рассказывал об условиях жизни там, о бессмысленных смертях бесчисленных ни в чём не повинных людей. «Было похоже, будто я просыпаюсь после долгого, долгого сна, — много позже говорил Павел. — Мои детские фантазии, любовь к Сталину внезапно стали казаться болезненными и нелепыми».

В начале 1960-х Павел начал преподавать физику в Московском институте тонких химических технологий им. М. В. Ломоносова. Он подружился с несколькими интеллектуалами, которые внимательно следили за первым из знаменитых диссидентских процессов — делом «антисоветских» писателей Андрея Синявского и Юлия Даниэля. У старших друзей — писателей и ученых — Павел был любимчиком: обаятельный молодой человек, умница, с весьма любопытным происхождением. Он с головой погрузился в этот новый мир. Читал в самиздате запрещённые книги, принимал участие в бесконечных кухонных спорах, которые тогда были средоточием интеллектуальной жизни. Прочёл Солженицына, лагерные рассказы Варлама Шаламова, «Большой террор» Роберта Конквеста. Помогал составлять письма в защиту политзаключенных и, сильно рискуя, передавал эти письма западным журналистам. Кроме того, он вошёл в одну из самых известных семей в среде московской интеллигенции — литературоведов Льва Копелева и Раисы Орловой, женившись на дочери Копелева Майе. Копелев был сокамерником Солженицына и прототипом одного из героев его романа «В круге первом». Павел Литвинов им восхищался. В молодые годы Копелев был правоверным коммунистом, истово верующим, но затем «подучился». Он был для Павла живым свидетельством способности человека ясно видеть и мыслить, поступать честно даже в запредельно тяжёлой ситуации.

Чтобы сообщить об ошибке, выделите текст и нажмите Ctrl+Enter
К комментариям(2)
Комментарии(2)
Жуть
Чушь
Больше статей