«Боялась, его уже нет в живых». С чем сталкиваются мамы после преждевременных родов

Недавно в наших блогах уже был рассказ об ужасе, тоске и страхе, с которыми сталкиваются мамы недоношенных детей. Сегодня свою историю рассказывает многодетная мама Людмила Чиркова. Она прошла через это дважды.

Моя вторая беременность протекала гораздо лучше, чем первая, которая благополучно разрешилась на сроке в 39 недель. Да, надо было пить таблетки и регулярно сдавать анализы. Но в целом все было хорошо. Накануне Нового года муж отправился на дачу топить печку к нашему приезду со старшей дочерью. До родов оставалось чуть больше месяца. Я пошла на очередные УЗИ и КТГ. Оттуда меня без предисловий отправили в соседний роддом. Срок — 35 недель. Почему-то за всю беременность никто не говорил со мной о том, что так может случиться. Капельница, уколы, прокол пузыря и 6 часов на то, чтобы родить самостоятельно: «Не справишься — отправим на кесарево». Я справилась.

Девочку мне даже не показали — её просто интубировали и отправили в реанимацию. На следующий день я сама пришла в реанимацию. Муж уже был там — его пустили без проблем. Первое, что он мне выдал: «Ничего себе! Грудь у тебя, как у Памелы Андерсон». Так он пытался меня поддержать. А я рыдала. Дома двухлетка, в больнице — крошка, которая даже глаза не открывает, вся утыканная трубками, на ИВЛ, её даже за руку подержать не дают, не то что взять на руки или покормить.

Из роддома я выходила одна. Меня встречали без шариков и цветов. Какой может быть праздник? Хочется поскорее сесть с машину и помчаться на другой конец города, в другую больницу, где лежит дочка.

Ад длился больше месяца. Я каждый день каталась к ней на выхаживание, просто сидела рядом, что-то говорила. Дома пила успокоительные и кормила старшую грудью, чтобы не пропало молоко. Когда моя Масёна впервые открыла глаза — темно-синие — это было непередаваемое счастье. В тот день я наконец смогла поехать и оформить свидетельство о рождении. До этого просто боялась. Я боялась за неё все её детство, все те полгода, что она не плакала и не улыбалась, не фиксировала взгляд и не держала голову, все то время, пока она не говорила. ЗПР, ЗРР — я моталась по врачам, по группам ранней помощи, по неонатальным психологам, по группам Монтессори. Сделать все, чтобы загладить свою вину перед ней. Ведь это я виновата в том, что она родилась раньше срока. В это я верила очень долго, не год и не два. На то, чтобы простить себя, у меня ушло много лет. Даже сейчас не уверена, что справилась.

Когда забеременела в следующий раз, я уже знала, что меня ждет — такова жизнь с резус-сенсибилизацией.

Врачи честно предупредили: «Каждый следующий ребенок может рождаться на месяц раньше предыдущего». Я заранее знала, что меня ждет: сначала ад во время беременности, потом — пара месяцев ада, пока ребенок будет в реанимации и на выхаживании. И даже когда (и если) ребенок приедет домой, неизвестно, сколько времени потребуется, чтобы все это компенсировать.

Врачи честно пытались сделать все, что могли. Два внутриутробных переливания позволили продлить беременность почти на месяц, но приговор был суровый — в 32 недели плановое кесарево, иначе ребенок не выживет. Когда его достали, мне даже дали прикоснуться к его щеке. Потом история повторилась.

Я лежала в послеродовой палате и ощущала невероятную пустоту внутри. Еще пару часов назад я чувствовала шевеления своего маленького мальчика, имя которому так и не рискнула придумать. Сейчас там была зияющая дыра. Я чувствовала, как грудь наполняется молоком, слышала, как привезли на соседнюю койку девушку, как она через пару часов пошла в детское и принесла ребенка. А я все лежала в одной позе и боялась пошевелиться. Через пару часов надо было идти в реанимацию. Но я боялась. Боялась, мне скажут, что его уже нет в живых.

Была ли я к этому готова? Я думала, что да. Оказалось, нет. К этому нельзя быть готовой, даже если мозгом ты все понимаешь и осознаешь. Я по-прежнему рыдала в реанимации, заливаясь молоком. Выйдя из роддома, тут же понеслась туда, куда его перевели пару дней назад. Но меня не пустили — такие порядки. А после я по-прежнему не могла спокойно смотреть на маленького человечка, утыканного трубками, который здесь один, а я где-то там далеко, не могу предложить ему ничего, кроме своих рук 3-4 часа в день. Мамы, которые проводили там целый день, говорили, что он очень горько плачет и выплевывает пустышку.

Когда мне наконец разрешили взять его на руки, я вдруг осознала, что все хорошо. Он здесь — сильный, крепкий, огромный по сравнению со своей старшей недоношенной сестрой. У него сильные пальцы, он жадно сосет грудь. И он будет жить. У него все будет хорошо. А все остальное, что мне предстоит пройти с ним, не имеет никакого значения. Я смогу с этим справиться.

Сейчас им 10 и 5 лет. Они прекрасные, волшебные и самые удивительные дети. И я благодарна им за то, что они научили меня быть сильной и никогда не сдаваться.

Фото: OndroM / Shutterstock / Fotodom