Как в России учились дети разных национальностей. И кому в школе были не рады
В Российской империи и Советском Союзе всегда жило много (очень много) разных народов. И история их взаимоотношений тоже протекала по-разному. Егор Сенников рассказывает, как в российском образовании относились к различным этническим и религиозным группам — от евреев и горцев до мусульман.
Как было с образованием у евреев
В конце XVIII века к России присоединили территории, на которых жило много евреев. Российская империя стала страной с самой большой еврейской общиной в мире. После первого раздела Польши государство предпочитало не дискриминировать, а поощрять евреев: например, Екатерина II приказала отнести евреев к одному из двух городских сословий и не выделять их в отдельную религиозную или этническую категорию. А вот после третьего раздела политика резко изменилась: дискриминация, ограничения по передвижению и проживанию (черта оседлости), на профессии и занятия. Конечно, это касалось и образования. Еврейство определялось по вере — крещёные евреи могли чувствовать себя свободнее.
В первой половине XIX века правительство хотело, чтобы евреи учились в русских гимназиях и училищах. Но еврейская община протестовала: евреи считали, что русская гимназия разрушит их национальную культуру. С недоверием они относились и к школам кантонистов, и к распространению на евреев военного призыва при Николае I.
К середине XIX века среди учеников российских гимназий был лишь 1% евреев
На это влияла и черта оседлости, которая многим не позволяла отправить своих детей на учёбу. В итоге большинство училось в хедерах — религиозных начальных школах.
Во времена Александра II ситуация вновь изменилась, еврейская община стала больше интересоваться европейским образованием (а не традиционным). Количество школьников-евреев выросло: к 1880 году их было 11% от общего числа учеников (и около 6% студентов). Но после 1881 года всё свернули: императора убили, а править стал его сын, Александр III, который придерживался жёстких, консервативных взглядов.
Были введены процентные нормы учеников: на уровне 10% в черте оседлости, 5% вне черты и 3% в Петербурге и Москве. Норму отменяли во время Первой русской революции, но вскоре восстановили. Российский еврейский историк Симон Дубнов так писал о дискриминации в своих мемуарах:
«Держать окончательный экзамен по всему гимназическому курсу, хотя и без древних языков, считалось для экстерна подвигом. На таких экзаменах обыкновенно „срезывались“. В каждой гимназии попадались два-три учителя юдофоба, которым доставляло особенное удовольствие „резать“ еврейчиков на экзаменах. С этой юдофобией пришлось столкнуться и мне с братом. Когда я в мае 1879 года явился к директору гимназии Фурсову для справок об условиях экзаменов, он меня тут же подверг строгому допросу. Ярый приверженец классицизма по образце своего начальника министра Толстого, он был раздражён самим заявлением моим о желании держать экзамены по всем предметам без древних языков. <…> „Вы хотите поступить на естественный факультет!“ — воскликнул он».
Нормы не вводились только для некоторых специализированных учреждений (вроде Консерваторий и училищ живописи) и для большинства женских гимназий. Ещё один пример отношения к евреям в школах в мемуарах революционера Льва Троцкого:
«Десятипроцентная норма для евреев в казённых учебных заведениях введена была в 1887 г. Попасть в гимназию было совсем почти безнадежно: требовались протекция или подкуп. Реальное училище отличалось от гимназии отсутствием классических языков и более широким курсом по математике, естествознанию и новым языкам. „Норма“ распространялась и на реальные училища. Но наплыв сюда был меньше, и потому шансов больше. <…> „Норма“ вела к строжайшему отбору, осложнявшемуся, разумеется, взяточничеством».
Кого считали «инородцами» и как они учились
К инородцам в Российской империи до революции относили неславянские и неевропейские этнические и религиозные группы: самоедов Архангельской губернии, кочевых инородцев Ставропольской губернии, калмыков, кочующих в Астраханской и Ставропольской губерниях, киргизов Внутренней Орды, инородцев Акмолинской, Семипалатинской, Семиреченской, Уральской и Тургайской областей, инородцев Туркестанского края, горцев Северного Кавказа.
Отношение к этим группам было разным. Светские русские школы на Северном Кавказе стали открываться ещё в XVIII веке. Во второй половине XIX века появились проекты по использованию сети горских школ для русификации населения. Начальное образование давалось на местных языках с параллельным изучением русского, в старших класса полностью переходили на русский. А вот мусульмане, которые жили в России, чаще предпочитали национальное религиозное образование светскому. Большинство детей мусульман (прежде всего татар и башкир) училось в медресе, а не в гимназиях или земских школах.
Кочевые народы по закону тоже имели право на образование и могли учреждать свои школы. Свои школы были и у немецких колонистов — в Поволжье и других регионах. При этом немцы играли огромную роль в российском образовании, всячески его развивали и направляли, создавали новые учебные заведения, занимались преподавательской деятельностью. Доступ немецких детей в русские учебные заведения не ограничивался какими-то специальными постановлениями.
В Польше и Финляндии были свои системы образования, которые долгое время не русифицировали и существовали автономно. К полномасштабной русификации в Польше приступили после восстания 1863 года, а в Финляндии — во времена контрреформ Александра III.
Вопросы религии и этничности играли важную роль в дореволюционной школе: с ними были связаны разнообразные политические программы (как дискриминационные, так и поощрительные), которые серьёзно сказывались на учениках.
Советская школа и обучение на разных языках
После революции 1917 года всё опять сильно изменилось. В октябре 1918 года был принят декрет «О Единой Трудовой школе», который упразднял всю предыдущую систему образования, а вместо неё вводил единую школу, разделённую на две ступени (с 8 до 13 лет и с 13 до 17 лет). Все национальные ограничения и привилегии в Советской России были отменены ещё раньше — в «Декларации народов России», подписанной Лениным 2 ноября 1917 года. А в конце октября 1918 года вышло постановление о праве обучения на родном языке и разрешении создавать школы национальных меньшинств.
В общем, национальная политика в 1920-е ориентировалась на максимальный интернационализм. Создавались еврейские национальные школы, в которых преподавание велось на идише (особенно в Белоруссии, но не только там), при этом велась борьба с хедерами как с религиозными учебными заведениями. Открывались «туземные» школы на Дальнем Востоке, школы на местных языках в Поволжье, в Средней Азии и на Кавказе.
Здесь стоит процитировать работу социолога Арефьева об образовании на национальных языках:
«Пиком обучения школьников на родном языке стал 1932 год, когда в советских начальных и средних школах преподавание велось на 104 языках, в том числе некоторых мировых. Например, в РСФСР насчитывалось 414 школ с преподаванием на немецком языке, на Украине — 628 немецких школ, на Дальнем Востоке (в Хабаровске, Никольск-Уссурийске, Владивостоке) действовали более 20 китайских школ и один китайский педагогический техникум».
Широкие права национальных меньшинств иногда приводили к путанице: когда в национальных республиках действовали мини-советы по делам национальностей, появлялись печатные издания и учебные заведения на языке ещё меньшего национального меньшинства. Велись всевозможные эксперименты в области образования и попытки внедрить новые методы педагогики.
Эта же политика вызывала проблемы при переходе в вузы — там по большей части образование велось на русском языке и перейти на него было непросто, особенно тем, кто в школе учился на родном, местном языке. Вот как вспоминала свою немецкую школу в Москве в 1930-х актриса Ольга Аросева:
«Мне тогда было десять лет. Педагоги были немцами, все предметы преподавались на немецком языке. Для нас это не представляло никакой трудности, мы выросли на этом языке, хорошо знали его. В моем классе была учительница геноссе Бауэр, товарищ Бауэр. Её племянница Таня Бауэр во время войны была нашей крупной разведчицей.
В школе учились очень интересные люди. Это было время, когда весь мир бурлил — к власти в Германии пришёл Гитлер. Коммунисты Германии, передовые люди, писатели Иоганнес Бехер, Вольфган Вольф переехали в Москву, спасая свои семьи. В Испании шла война, и поэтому республиканское правительство Испании, в том числе премьер-министр Негрин, своих детей тоже перевезли в Москву. Миша Негрин, Мигуэль, учился у нас».
К концу 1920-х многообразие стало понемногу усыхать: та же немецкая школа, о которой писала Аросева, была закрыта уже во второй половине 1930-х. На национальных языках преподавали всё меньше. К 1938 году русский язык стал официальным языком в школах, образование на национальном языке оставалось только в автономных и национальных республиках, в остальном школы в СССР были русифицированы.
Но дискриминации по национальности при приёме в школы и учебные заведения не было. Возможно, за исключением конца 1940-х — начала 1950-х годов, когда началась антисемитская политика. Тогда же усилилась патриотическая пропаганда, о которой писала исследовательница Катриона Келли:
«“Интернационализм» во второй половине 1940-х годов означал готовность принять нерусских на равных только при условии, что они предпримут попытки русифицироваться. Но даже в самые изоляционистские годы сталинский режим никогда не был безусловно «традиционалистски-славянофильским»: официальная пропаганда всегда прославляла «прогресс» и допускала редкие, очень избирательные контакты с зарубежной «прогрессивной» культурой».
В национальной школе преподавали около 40 языков, из которых 26 в качестве специального учебного предмета. После распада СССР количество языков преподавания увеличилось с 40 до 82. Выросло и количество учеников, желающих учиться на национальном языке.
В 2013 году в Государственную Думу даже вносился законопроект, по которому дети мигрантов могут учиться только после того, как родители докажут, что платят налоги в России. Доля учеников с неродным русским языком в Москве была 25% (в 2013-м). При этом директора школ стали чаще отклонять просьбы семей мигрантов о приёме детей на учёбу.
Остались и старые проблемы с обучением на родном языке в национальных республиках (Татарстан, Башкортостан и другие). Но так или иначе, государственная политика до сих пор опирается на принципы, которые приняли после революции 1917 года и в следующие десятилетия.
До Николая I евреи призыву не подлежали, но специальный налог платили — исходя из стандартной стоимости рекрута. Ну так и многие русские помещики покупали рекрутов — своих справных мужиков отдавать жалко!
После 1827 года они стали подлежать призыву, но не на общих основаниях. Русских крестьян брали 7 человек с тысячи раз в 2 года, евреев — 10 человек с тысячи ежегодно, т. е. почти втрое больше. Ррусских брали с 18 лет, евреев — с 12, а фактически — с 8-9. При этом мальчиков брали в те самые школы кантонистов до совершеннолетия, а стандартный срок — 25 лет — исчислялся только с 18 лет. Плюс за недоимки с общины брали рекрутов свыше нормы: 2-3 за 500 рублей (500 руб — стандартная цена рекрута). И эти, сверхплановые, «штрафные» рекруты в общий зачет не шли и на следующий год за те же недоимки их брали опять.
Школы военных кантонистов исповедовали принцип «девятерых забей — одного представь!» Если жизнь и здоровье взрослых солдат в царской армии представляла хоть какую-то ценность — все же боеспособные единицы, то мальчики-кантонисты были полностью беззащитны. Их плачевное положение было описано и Кропоткиным, и Гиляровским, и многими другими — «выздоравливали, как мухи».
К тому же детей сплошь и рядом практически насильно крестили, меняли имена и фамилии, чем полностью отрывали от семьи и народа.
Популярные комментарии
Евгения СамотохинаТо что отрицательные оценки нужны — я согласна, но здесь должен быть ряд факторов: 1) как по мне текущая система оценки (пятибалльная, а по факту четырехбальная) — не то чтобы объективная. Особенно чувствуется на объемных заданиях в старших классах, когда в тексте на 2 страницы допустил 2-3 ошибки и пооучаешь тройку. Как по мне система должна иметь разбивку хотя бы в 10 баллов. 2) Часто каждый учитель сам определяет как оценивать ученика. Если с точными науками и каким-нибудь диктантом ещё более-менее понятно, то с более творческими заданиями, пересказами вообще непонятно — у одного учителя ты получаешь 5 у другого за пересказ того же качества — 3.
«Двойка должна жить». Учитель — о том, почему плохие оценки нужны детям
АнастасияДа уж… Уважительное общение не включено в общеобразовательные стандарты и экзаменационные вопросы. Можно иметь аттестат и даже не один диплом, но при этом оставаться полнейшим хамом. Системный кризис.
«Короче, училка, варежку свою закрой». Топ-20 цитат из переписок родителей с учителями, от которых волосы встают дыбом
Виктория ИльинаА может, пора честно посмотреть на проблему не только глазами учителя? Учитель жалуется: слишком много часов, слишком много отчётности, слишком много требований сверху. И с этим трудно спорить. Но есть один неудобный вопрос: а не является ли сама школа частью проблемы, которую она годами создаёт? Попробуйте хотя бы на минуту посмотреть на ситуацию глазами ученика. Этот ребёнок, которого сегодня заставляют заучивать километры информации «для галочки», завтра станет взрослым человеком. Возможно, чиновником, руководителем, тем самым человеком, который будет писать новые стандарты, программы и инструкции для школ. Не удивительно ли, что система воспроизводит сама себя? Главная ошибка многих педагогов — не в любви к знаниям. Знания нужны. Ошибка в другом: в убеждении, что ребёнку обязательно нужно загрузить весь огромный школьный багаж, не задумываясь, что из этого действительно пригодится именно ему. И когда обществу годами пытаются доказать ценность каждого килограмма ненужной информации, неудивительно, что эта работа перестаёт восприниматься как источник реальной пользы. Может быть, выход проще? Не превращать каждый предмет в борьбу за выживание. Не ломать детей и не выгорать самим. Если ребёнку ваш предмет объективно мешает сосредоточиться на тех знаниях, которые нужны ему для будущего, — поставьте законную тройку и дайте ему возможность развиваться дальше. Иногда настоящая педагогика — это не заставить выучить всё. А понять, что именно действительно стоит учить.
«Мы согласились со своим бесправием». Учительница – о том, почему ее коллеги терпят унижения
