Квартира в ипотеку и стереотипы, или Почему учителям некуда идти

Словосочетание «квартирный вопрос» уже привычно нам всем и дает понятный контекст. Тоска зимних месяцев не выражена еще ни в одном архетипе, но прекрасно понятна. Наш блогер, учитель Александр Прокудинский, каждый день идет в школу через свой спальный район. И иногда хочет никуда не идти, но все равно идет. Почему?

«Он делал вещи, на которые ему было плевать, и это было прекрасно. Он внезапно понял счастье людей (до сих пор он всегда их жалел), занимающихся профессиями, к которым не принуждает их никакое внутреннее „Es muss sein!“ и о которых, покинув свое рабочее место, они могут тотчас забыть. Никогда прежде он не знал этого благостного безразличия. Когда, бывало, что-то не вполне удавалось ему на операционном столе, он приходил в отчаяние и не мог уснуть. Зачастую он терял даже вкус к женщинам. „Es muss sein!“ его профессии было своего рода вурдалаком, высасывавшим у него кровь. Теперь он ходил по Праге с шестом для мытья витрин и не без удивления обнаруживал, что чувствует себя на десять лет моложе», — Милан Кундера, «Невыносимая легкость бытия».

Зима. Это была та зима, которая случается с нами в последние годы. Мы привыкли встречать Новый год без снега. Снег остался лишь частью образа новогодних и рождественских сказов, и мы можем в основном любоваться в новогоднюю ночь за просмотром «Иронии судьбы». Метеорологи сетуют на глобальное потепление, но потеплели ли наши сердца?

Отсутствие снега обнажает уродливость пространства и его безжизненность, которая ощутима по нарастающей по степени приближения к спальным районам. Лишь тот пейзаж красив, что вызывает грусть. Орхан Памук культивировал грусть Стамбула, определив ей специальный термин — «хюзюн». Грусть является одним из стереотипных представлений о Санкт-Петербурге. Но «хюзюн» Памука и стереотипная грусть Петербурга не имеют ничего общего с грустью спальных районов. Их грусть — тоска по великому прошлому, которое запечатлена в стенах города и его пространстве, в лицах его жителей.

Грусть спальных районов — в отсутствии оного. Однако есть существенная разница между спальными районами второй половины прошлого столетия, и спальными районами, возводящимися сейчас.

Массовое жилищное строительство 1960-80-х годов было настоящей революцией, победой интимности над общественным, частного над коммунальным. Часть историков связывают кризис советской идеологии именно с появлением отдельного жилья. Получив право на приватность, люди избавились от вечного присутствия посторонних в своей жизни, от вечной слежки со стороны соседей, от боязни сказать что-то лишнее и быть услышанными.

Коммунистические идеи, основанные на приоритете общественного над индивидуальным, становились анахронизмом

В мечтах поколения Брежнева — Хрущева не строительство БАМа, не освоение целины, не пятилетка-семилетка, а именно мещанская триада «квартира — машина — дача», что было несвойственно поколению довоенному.

Поскольку отдельное жилье было само по себе достижением, архитектура индустриального домостроения имела исключительно утилитарную функцию, и вовсе не стеснялась своей визуальной убогости. Стиль спальных районов последних пяти лет претенциозен. Конструкторские бюро застройщиков соревнуются в извращенности. Она проявляется в шизофренической палитре цветов зданий, в причудливой геометрии балконов (если, они, конечно, присутствуют), в планировке квартир, в слепом подражанию неоурбанизму. Простота пейзажа обыгрывается симпатичного вида детской площадкой и рядом скамеечек и прочим напускным лоском.

Читайте также

21 советский фильм, который расскажет детям и подросткам о жизни в СССР

И хотя на первый взгляд, старые спальные районы проигрывают, у них есть ряд преимуществ. Они успели обрасти историей, стать цивилизацией как в плане инфраструктурном, так и общекультурном. Новые жилищные комплексы застроены вдоль и поперек высокоэтажными зданиями, из-за чего человек чувствует себя буквально придавленным. Петр выстраивал Петербург как символ победы рационализма над природой, то новые спальные районы выглядят как победа мещанства и над рационализмом, и над природой.

Нынешнее поколение не уступает в мещанстве поколениям своих родителей. Отдельное жилье является до сих пор символом успешности, неотъемлемым атрибутом самореализации. Ипотека заменила «кооператив» и «очередь на распределение». Меняется форма, но не содержание. Эту ситуацию можно было бы назвать как замкнутый круг убийственной силы стереотипов. Дети берут ипотеку для того, чтобы не жить с родителями, посвящают лучшие годы своей жизни оплате ипотеки за квартиру, куда приходят уставшими вечером после работы, цель которой — оплата той самой ипотеки.

Один из учителей с гордостью рассказывал, как он, переехав из Якутска, взял в ипотеку квартиру метражом 23 метра, на оплату которой уходила почти вся его зарплата

На еду и прочие потребности он оставлял себе 1000 рублей (он гордо именовал это «Стратегия-1000»), из-за чего он был вынужден питаться гречкой и лапшой быстрого приготовления. Кредитный аскетизм трансформировался в хроническую язву. Высвободившиеся финансовые потоки после оплаты ипотеки были брошены на лечение.

Мечта о своем угле превращается в рабство, а свой угол, как правило, обрастает своим детьми. Бывшие дети, ставшие родителями, не видят детей собственных, что приводит к непониманию друг друга. Непонимание переходит в обоюдное разочарование — родители считают детей неблагодарными, а дети чувствуют себя брошенными. Это приводит к стремлению дистанцироваться. Новое поколение вынуждено, таким образом, повторять такой же путь. Цикличность истории повседневности.

Эти мысли не оставляли его долгое время.

Читайте также

«Демпинг чистой воды»: ставки и унижение зарплатой учителей

За окном трактор бороздил строительную площадку, огороженную забором из зеленого профнастила. Бетономешалка стояла в ожидании у ворот, пока охранник неторопливо выйдет из бытовки. Рабочих не было видно. Строительный кран уснул в ожидании. Лишь остатки талого снега напоминали о том, что здесь есть что-то живое.

***

На совещании много говорили про то, как учителя неграмотно подходят к реализации требований администрации и всячески халтурят. Это была обычная программа заседаний — одни будут обвинять, другие виновато опустят глаза, а затем обе стороны выйдут из зала, оставшись при своем мнении. Это удручало его, и поскольку он знал о чем будут говорить наизусть, он подумал над своей метафорой еще раз.

В одном из ящиков его рабочего стола давно лежало заявление об увольнении на имя директора без даты. Вернувшись после совещания в свой кабинет, он снова задумался о том, стоит ли пребывать в месте, которое ему противно всем нутром. «Куда бежать, зачем идти?» — заиграла в его голове песня Lumen. И он снова решил остаться.

Потому что уйти в пустоту — еще страшнее, чем быть в плохой, но все-таки системе. Иногда солдат, сражающийся до конца, вовсе не герой, идущий в сражение ради великих целей — а просто обреченный винтик сломавшегося механизма.

Фото: Shutterstock / Notearius