Литературовед Егор Сартаков отвечает на наивные (и не только) вопросы о Салтыкове-Щедрине — писателе, вымыслы которого далеко не ограничиваются двумя генералами и прокормившим их мужиком.

Откуда у Салтыкова-Щедрина двойная фамилия?

Двойную фамилию наш герой не носил. Настоящая фамилия у него Салтыков, но всю жизнь он писал под псевдонимом «Н. Щедрин», в редких случаях — «Николай Щедрин». Писателя Салтыкова в XIX веке никто не знал — все знали Щедрина. Конструкт «Салтыков-Щедрин» — изобретение советского литературоведения. Оно по какой-то причине постановило правильным писать фамилию именно так — двойной и через дефис. Что, конечно, в высшей степени странно.

Вообще, в XIX и XX веках трудно было угадать писателю, под какой фамилией он войдет в историю — под настоящей или вымышленной. В случае, например, Максима Горького в историю вошел только псевдоним. Никто не пишет: Алексей Пешков или Алексей Пешков-Горький. А вот в случае с Лесковым мы видим обратную ситуацию: всю жизнь он писал под псевдонимом Стебницкий — но в учебниках и литературоведении остался под настоящей фамилией.

В случае с Салтыковым-Щедриным — странный микс двух крайностей. От него, кстати, сейчас отходят. Если почитать последние сборники нашего времени, всё чаще встречается такой вариант именования: «М. Е. Салтыков (Щедрин)». Это, пожалуй, наиболее правильное написание.

Почему Салтыков-Щедрин, обращаясь к малому жанру, писал именно сказки, а не рассказы?

Сказки — позднее творчество Салтыкова. Их он написал более тридцати в последние 20 лет жизни. И конечно же, писались они не для детей, а для взрослых. Сам Салтыков называл их «сказками для детей изрядного возраста».

Почему он выбрал именно этот жанр? Прежде всего потому, что хорошо понимал, кто его читатели. Ими были бывшие крестьяне, разоренные реформой 1861 года и из сёл подавшиеся на заработки в город. Формирующийся, в общем, русский пролетариат, рабочий класс.

И конечно, этому только что сформированному рабочему классу довольно тяжело было читать Толстого или Достоевского. Их большие романы — совершенно неподъемное для вчерашних крестьян чтение.

Салтыков это понимал и вложил абсолютно взрослое, политическое содержание, которое хотел донести до своей аудитории, не в тяжелый жанр, а в хорошо известные крестьянам сказки.

При этом политический подтекст так или иначе есть в любой щедринской сказке. Возьмем вот «Премудрого пискаря», который «жил — дрожал, и умирал — дрожал». Конечно, тут уместна общая аллегорическая трактовка: не живи, мужик, так, как живет Премудрый пискарь. Но современники считывали здесь не поучение, а социальную иронию над либеральной интеллигенцией, которая именно такую тактику существования — жить, дрожать и ничего не предпринимать — избрала для себя в пореформенной России.

Сказки свои Салтыков публиковал в журнале «Отечественные записки», которым руководил на пару с Некрасовым. Формат получился дерзкий и смелый — но публиковать подобное при Александре II было вполне возможно. Лишь с воцарением Александра III гайки, что называется, закрутили и щедринские сказки печатать перестали.

Безусловно, выбор жанра сказки был в том числе и попыткой обойти цензуру

Сам Салтыков называл эзопов язык «рабской манерой» — то есть заявлял о своей вынужденности обращаться к нему.

Но цензоров дураками делать не нужно! Слушайте, у Салтыкова есть сказка «Медведь на воеводстве», где лесом управляют Топтыгин I, Топтыгин II и Топтыгин III… Не нужно быть семи пядей во лбу, чтобы догадаться, что под ними имеются в виду Александр I, Александр II и Александр III. Тем более что Топтыгин II у Салтыкова в конце концов погиб, попав к мужикам на рогатину. Очевиднейший намек на убийство Александра II народовольцами.

Публицист и издатель Суворин, когда прочитал «Историю одного города», сказал, что роман этот русофобский. Это так?

Нет, конечно, нет. Здесь я, как и во многих вопросах, не согласен с Сувориным. Русофобской «Историю одного города» считают почему? Потому что Салтыков в ней высмеял, сатирически изобразил русскую историю и конкретных государственных деятелей, прикрыв тех разве что масками — для нас уже чисто символическими. Потому что все эти маски давно расшифрованы.

Задумки «я сейчас вам в издевательском тоне покажу всю Россию» у Салтыкова не было

«История одного города» — роман о том, что на протяжении всей нашей истории козлом отпущения выступает именно народ. Именно он страдает от всех государевых распрей — и в царствование Ивана Грозного, и в царствование Петра Первого, и в чехарде дворцовых переворотов. Очень хорошо сказала — была такая в XIX веке — журналистка Конради, что главный и положительный герой щедринских произведений всегда совесть.

Вот как у Гоголя положительным персонажем в «Ревизоре» был смех, так и у Салтыкова в «Истории одного города» деятельна и положительна совесть.

Гоголя мы здесь неслучайно вспоминаем: его ведь тоже обвиняли в русофобии — за «Мертвые души». Мол, в них он показал в России лишь худшее. Критики не понимали или, скорее, отказывались соглашаться с тем, что хорошее, чистое и оптимистичное лучше всего раскрывается от обратного — на фоне разрухи, вони и неустроенности. Иначе говоря, для того чтобы понять, что есть хорошее, нужно увидеть плохое. И Салтыков принимал этот парадокс во внимание — но оказался, как и Гоголь, многими неверно истолкован.

Я буквально пару лет назад перечитывал «Историю одного города»… И хохотал в голос! Настолько смешно описаны монархи и царедворцы: князь Меншиков под маской Фердыщенко, граф Аракчеев (тут — Угрюм-Бурчеев), наши императрицы от Екатерины I до Екатерины II, которых Салтыков сделал героями «Сказания о шести градоначальницах» — гротескной главы по мотивам эпохи дворцовых переворотов.

Взрослым совершенно новые эмоции испытываешь от этого текста. Потому что распознаёшь взрослые и острые отсылки писателя к нашей истории. И удивляешься тому, как же щедринский роман соотносится с тем, что сейчас мы с вами переживаем. На мой взгляд, «История одного города» — навсегда актуальная классика.

Как писатель Салтыков-Щедрин зол, едок и беспощаден. Как человек он был такой же?

Я не смотрю на него как на злого сатирика. И на лекциях стараюсь перед студентами этот миф развеять. Не может писатель одновременно быть злым и так упорно апеллировать, как мы уже говорили, к совести.

Хотя, безусловно, он был весьма неуживчивым. Изначально Салтыков служил чиновником в Петербурге. В бытность им он опубликовал в журнале «Отечественные записки» первые свои повести. Формально в этом не было ничего криминального. Но дело было в 1848 году — это первый год «мрачного семилетия». Тогда цензура и полиция были особенно внимательны к любым проявлениям инакомыслия. Так что и Салтыкова взяли на карандаш и отправили в ссылку.

Официально это было не ссылкой, а переводом по службе — с теплого места в петербургском департаменте в провинцию. Там, пусть даже далеко и не в низких чинах, прослужил он в общей сложности почти 20 лет. Виденные в провинции пакости, неустроенность, малоприятные лица и характеры Салтыков потом всю жизнь будет описывать в своих произведениях.

Так вот, к вопросу о неуживчивом характере. Провинциальные чиновники постоянно ругались с Салтыковым, доносили в Петербург, что с ним невозможно работать.

Но, простите меня, какова была причина ругани? А такова, что Салтыкова в провинцию отправили в должности ревизора с особыми полномочиями. Как там обстояли дела и, соответственно, как боялись проверок, мы прекрасно знаем по гоголевскому «Ревизору».

Салтыков отказывался покрывать местных чиновников: не брал взяток, писал в столицу жалобы, что вокруг коррупция, чиновники работу свою не делают, механизмы госуправления расстроены. Естественно, коллеги были от него не в восторге. И конечно, для них он был дьяволом во плоти.

По духу Салтыков-Щедрин скорее либерал или революционер?

Нет-нет-нет, никакой он, конечно, не либерал. Более того, Салтыков либералов поносил активней, чем консерваторов. Потому что считал, что охранители искренни в своем желании оставить всё как есть и перевешать всех, кто с этим не согласен. А вот в искренности сторонников реформ Салтыков, мягко скажем, сомневался. В цикле «Дневник провинциала в Петербурге» он называет либералов «пенкоснимателями». То есть людьми, которые обслуживают власть и говорят о необходимости реформ лишь при условии, что реформы эти им выгодны, — то есть снимают с кипящего варенья государства Российского самое вкусное — пенку.

Причем в годы правления Александра III нелюбовь к либералам чуть не сыграла с Салтыковым злую шутку. После убийства Александра II в России стали жестче контролировать печать и политику. Как результат все демократические журналы были закрыты. Закрыли тогда и «Отечественные записки», редактором которых был Салтыков-Щедрин. И ему стало просто негде печататься. Из-за этого последние свои произведения Салтыков носил в редакции ненавидимых им либеральных журналов. К чести либералов, они его не только на порог пустили, но еще и дали возможность печататься. В либеральных «Вестнике Европы» и «Русских ведомостях» под его произведения выделили страницы.

Так или иначе, в рамках классической политической теории Салтыков был никаким не либералом, а демократом. Или, выражаясь терминами того времени, революционером. Он считал, что самодержавие нужно не реформировать, а свергать.

Мы обычно обходим это вниманием, но Салтыков-Щедрин ведь входил в кружок петрашевцев. Тот самый кружок, активным участником которого был Фёдор Михайлович Достоевский. Достоевский, правда, от идей кружка потом отрекся. А вот Салтыков остался им верен. Более того, Петрашевского он обожал и считал архитектором своих взглядов на общество и политику.

Часто говорят: «Ну как же! Неужто они не видели, не понимали, что такое революционный социализм и чем он чреват?» Поймите, эти люди жили при капитализме и видели проблемы капитализма (что скрывать, мы их тоже видим). Не имея доступных альтернатив, они искали какие-то некапиталистические модели.

Не стоит удивляться тому, что лучшие люди своего времени — а это правда были лучшие люди своего времени: Белинский, Чернышевский, Добролюбов, Герцен, Салтыков-Щедрин, — все они были социализмом очарованы. Они правда в него верили.

Как получилось, что Достоевского за связи с Петрашевским отправили на каторгу, а Салтыкову-Щедрину ничего не было?

Петрашевцы, в отличие от декабристов, — не строго организованное единство. Там не было ни системы, ни иерархии, ни устава, который связывал всех общим долгом, а значит, и одинаковой ответственностью. Были просто «пятницы», по которым на квартире у Петрашевского собирались молодые люди.

Достоевский по пятницам играл очень важную роль. Фактически то, что вменялось петрашевцам в вину, он и совершил: принес на одну из встреч письмо Белинского Гоголю, которое было запрещено в России к чтению, — и зачитал его всем.

Арестовали не всех петрашевцев, а только самых деятельных — Петрашевского, Спешнева, Достоевского и тех, кто чаще остальных ходил на пятничные встречи. Салтыков на них просто захаживал.

О чем роман «Господа Головлёвы» и почему без него Салтыкова-Щедрина сложно понять как писателя?

Это очень редкий для Салтыкова-Щедрина пример не-сатиры. В «Господах Головлёвых» он честно, без игры фиксирует реалии 70-х годов XIX века.

Тогда и в начале 80-х в России было издано три больших романа: «Господа Головлёвы» Салтыкова, «Анна Каренина» Льва Толстого и «Братья Карамазовы» Достоевского. Три разных романа, но все об одном. О разрушении института семьи. О том, что не работают прежние схемы ее строительства. Что в семье может быть гадко, душно и больно. И с этим нужно что-то делать, притом что совсем отказаться от семьи как идеи — не выход (впрочем, и такие идеи посещали наши умы в начале XX века).

Особенно, конечно, актуален роман сейчас. Мы же тоже видим кризис семьи, который сопровождается к тому же демографическими проблемами и повсеместными призывами заводить поскорее детей.

Еще удивительно, конечно, как легко Салтыков, отказываясь от традиционной для себя сатиры, переходит на язык психологизма — изображает переживания персонажей с глубочайшим мастерством. Просто не ждешь от сатирика, всегда сконцентрированного на внешнем и броском, такого мастерства в изображении внутреннего и тайного. Но Салтыков в «Господах Головлёвых» всё-таки его демонстрирует.

Неожиданная и абсолютная вершина творчества. Взять только этот инфернальный, абсолютно дьявольский финал. Иудушка Головлёв посреди ночи выходит вдруг в мокрую мартовскую метель. В одном только халате идет по холоду и темноте «на могилку к покойнице маменьке». И по пути обретает смерть.

Перед нами буквально Дантов ад разверзается. Нам почему-то кажется, что в аду жарко, что в аду черти со сковородками. А я хочу напомнить, что Данте показывает нам на последнем кругу ада ледяное озеро — Коцит. И в него, в наказание за предательство, по шею вмерзли Брут, Кассий и Иуда.

Последнему Салтыков уподобляет своего героя от начала до конца. Финал у двух Иуд общий — вечный холод в адском пространстве. Страшно на самом деле читать это, страшно.

Какой образ у Салтыкова-Щедрина самый жуткий?

Это, конечно, образ Молчалина, героя щедринского цикла «В среде умеренности и аккуратности». В нем Салтыков рассказывает, что случилось с героями «Горя от ума» после того, как Чацкий сказал: «Карету мне, карету!» Известно, что у комедии Грибоедова финал открытый, так что Салтыкова ничего не стесняло в замыслах.

Когда читаешь оригинал комедии, не понимаешь, в чем, собственно, плохость Молчалина. Он и работник, и ухажер, и везде успевает, и поднялся с самых низов. Неслучайно ведь Пушкин, когда «Горе от ума» прочитал, писал Бестужеву, что Молчалин у Грибоедова получился недостаточно подлым.

Салтыков-Щедрин нам исчерпывающе объяснил, что Молчалин не просто плох — он ужасен. Потому что самые страшные вещи и злодейства происходят с молчаливого согласия большинства. А Молчалин воплощает в себе этот ужаснейший принцип нашей действительности: «Изба моя с краю, ничего не знаю».

Государство наше, настаивает Салтыков, — это пирог с капустой. В одном из эпизодов нашего цикла есть сцена, где Молчалин режет этот пирог своим детям. Заметьте: детям! Он как хороший отец старается, чтобы им было вкусно и сытно. Так вот, режет этот пирог Молчалин, а руки у него по локоть в крови.

Он этими руками никого не вешал. Он сам ничего не делал. Он просто молчал. Очень страшный цикл

Чацкий тут, кстати, тоже так себе герой. Его как отдельного персонажа Салтыков не выводит — просто рассказывает, что с Александром Андреевичем стало после скандального отъезда из Москвы. А стало с ним то, что он женился на Софье, вошел в фамусовское общество и стал умеренным либералом. До отмены крепостного права ратовал за крестьянскую реформу, а после оказался ее критиком. Потому что стоило крестьянам Чацкого получить свободу, они тут же от него разбежались. «Хороша свобода, — решил он тогда, — но во благовремении».

С чего начать читать Салтыкова-Щедрина

Я бы рекомендовал начать с какого-нибудь цикла очерков. Это может быть опять же цикл «В среде умеренности и аккуратности». Это могут быть «Помпадуры и помпадурши», «Письма к тетеньке», «Господа ташкентцы». Неважно, любой цикл можно взять.

Потому что читать их легко. В целом циклы немаленькие, но состоят из отдельных произведений, самих по себе небольших. Даже «История одного города» может подойти для знакомства с Салтыковым. Тут главы тоже суть отдельные произведения, хоть и связанные общим сюжетом. То, насколько эти отрывки легко и приятно вам дадутся, четко покажет, ваш Салтыков писатель или нет.

Если с циклами или «Историей одного города» проблем не возникло, дальше ваш читательский путь может продолжиться в любом направлении — хоть к «Господам Головлёвым» и «Пошехонской старине», хоть к ранним повестям, хоть к сказкам.

А вот начинать знакомство с Салтыковым-Щедриным со сказок — не самая лучшая идея

Потому что сказками в таком случае дело, весьма вероятно, и закончится. Мы с вами — это не тот несчастный и полуграмотный пролетариат, для которого щедринские сказки задумывались. Мы куда начитаннее. В школе вот сказки Салтыкова проходят в 10-м классе. Когда уже прочитаны «Евгений Онегин», «Капитанская дочка», «Мертвые души», «Ревизор». На их фоне сказки, конечно же, воспринимаются как что-то детское, малоинтересное, требующее максимально беглого изучения и минимального вовлечения: у нас ЕГЭ, а вы нам сказочки — серьезно?

Я много работаю со студентами, я вижу, как они морщатся, когда говоришь, что следующая лекция будет по Салтыкову-Щедрину. Они ждут Достоевского, Толстого, а тут Салтыков…

Тут-то я и обещаю доказать им, что Салтыков — интереснейший и самый актуальный русский писатель. Что мы сами живем во вселенной Салтыкова-Щедрина.

Мне кажется, студенты даже не сомневались бы в этом, если бы в школе вместо сказок им давали ту же «Историю одного города». Одну ее из Салтыкова я в школьной программе бы и оставил. Остальное — тоже важно, но для чтения, выражаясь словами классика, уже в изрядном возрасте.

О каких произведениях Салтыкова-Щедрина мы недостаточно много знаем и говорим?

У него есть две замечательные мини-пьесы, буквально на две-три страницы. Из-за небольшого объема к постановке на большой сцене они скорее не подходят, а вот для чтения на досуге — еще как.

Первая пьеса — «Мальчик в штанах и мальчик без штанов» (такое вообще, наверное, сейчас на сцене не покажешь). Один мальчик русский, другой — немец. Понятно, что русский без штанов, немец — в штанах. Однажды мне студентка на экзамене сказала, что у Салтыкова встречаются два мальчика: один в штанах, а другой русский.

Мальчик без штанов, оказавшись в Европе, поражается тому, что здесь растут деревья, которые плодоносят яблоками и грушами, но никто их не срывает. Мальчик в штанах ему объясняет, что яблоки нельзя есть, потому что они общественные. На что мальчик без штанов говорит, что в России и яблоки, и груши давно бы уже сперли. Очень тонко и смешно Салтыков обозначает разницу между русской ментальностью и европейской.

Вторая пьеса не менее смешная, но притом куда более грустная. Это «Торжествующая свинья, или Разговор свиньи с правдою». В финале под рев и аплодисменты публики свинья сожрет правду.

Петрашевцы

Кружок русских интеллигентов 1840-х годов, во главе которого стоял М. В. Петрашевский, чиновник Министерства иностранных дел и публицист. Петрашевцы придерживались идей утопического социализма, критиковали крепостное право, самодержавие и цензуру, на собраниях читали запрещенные тексты и вели философские дискуссии. В 1849 году участников кружка арестовали и приговорили к смертной казни. Правда, в последний момент суд заменил высшую меру наказания на каторгу и ссылку. О том, что приговор смягчен со смертного на суровый, петрашевцы узнали лишь на плацу Петропавловской крепости — уже уверенные в том, что вот-вот будут казнены.

Обложка: © Мельников / РИА Новости; Pivolub, IgorGolovniov / Shutterstock / Fotodom