«Красить губы учили, жестовому языку — нет». Учеба на сурдопедагога и работа в школе — глазами молодой учительницы

Анастасия Макарчук — молодая учительница и сурдопедагог из Санкт-Петербурга. О работе в школе для глухих и слабослышащих детей она активно рассказывает в блоге — в комментариях Анастасию призывают отправить на конкурс «Мисс мира» и благодарят за труд. Пройти мимо не смогли и мы — поговорили с ней о работе и учебе на сурдопедагога.

«В восьмом классе решила: если не поступлю на сурдопедагога, не поступлю никуда»

Моя мама логопед и олигофренопедагог^[1], бабушки и прабабушка тоже работали в образовании. Другие профессии я даже не рассматривала. Юристы, экономисты, программисты — что делать-то там? Кто расскажет? А тут я с детства видела, чем буду заниматься, если стану учителем, понимала, каким настроением окружена профессия.

Работать с детьми я начала лет в 13–14. Летом была няней, сидела с детьми маминых подруг-учителей. Неофициально, конечно, но это всё-таки был первый опыт. Среди них — выпускница РГПУ им. А. И. Герцена. Она так романтично рассказывала о студенческой жизни, что, когда мы с мамой приехали гулять в Питер, решили туда зайти. Нам рассказали про сурдопедагогику, тифлопедагогику^[2], олигофренопедагогику.

Работать с детьми с ментальными нарушениями очень трудно, не уверена, что я бы справилась. У мамы был частный детский сад для детей с ОВЗ. С детства я видела, что это тяжелая работа. Остановились на сурдопедагогике.

После прогулки по территории вуза, который находится рядом с Казанским собором, я сказала маме: «Если не поступлю сюда, не поступлю никуда». Мне, конечно, тогда не поверили. Ну кто будет слушать восьмиклассницу, когда до поступления еще три года? Но в итоге, когда я уже сдала экзамены, подала документы на сурдопедагогику в Герцена. И поступила.

«Жестовому языку для работы нас в вузе не учили»

Я была уверена, что в вузе нам будут преподавать русский жестовый язык (РЖЯ), что у нас будет для этого отдельный предмет или курс. Очень удивилась, когда на втором курсе узнала, что жесты мы учить не будем вообще.

Мы освоили дактильную форму речи — когда слово произносится по буквам с помощью движений пальцев и кистей. А вот жестовый язык и его грамматику никто не объяснял. Для меня это было шоком. Логично вроде бы связывать сурдопедагогику и жестовый язык — вроде как две вещи, которые должны существовать в тандеме, но в институте этому не учат. В итоге училась сама, но не могу сказать, что сейчас свободно владею РЖЯ.

Дефектологами обычно не становятся сразу после выпуска. Многие сначала идут работать воспитателями, чтобы привыкнуть к речи детей с нарушениями слуха, набраться опыта. Взять студента, который только окончил вуз, — большая ответственность.

В работе с детьми с нарушениями слуха время — самое дорогое, что у нас есть, потому что с каждым годом поставить ребенку звук становится сложнее. В первом классе, когда каша и в голове, и во рту, сделать это гораздо проще, чем работать на устоявшейся базе дефекта.

Несмотря на это, меня в школу взяли дефектологом (такой случай в нашей школе в последний раз был 10–15 лет назад). Очень хотела доказать руководству, что они не ошиблись, доверившись мне. Первый рабочий день безумно переживала, пойму ли я детей, поймут ли они меня. Первые три урока я вела именно у глухих детей — жутко боялась ошибиться.

«Перед практикой в вузе нам говорили: «Губы и ногти всем накрасить”»

Сначала мне постоянно казалось, что вся школа следит за тем, как я работаю, что сейчас придет проверка и заметит все мои ошибки. Забавно, кстати, что коллеги в итоге узнали о них по видео из моего блога.

Со слабослышащими детьми я постоянно использовала дактиль. Помню, что в своей группе в институте я дактилировала хуже всех. Медленно и коряво — просто кошмар. Потом научилась делать это быстро и начала дактилировать просто всё. Но есть методика: со слабослышащими людьми мы все-таки больше говорим речью, работаем со специальным экраном, чтобы дети не видели губы и учились слушать.

С глухими детьми больше внимания уделяешь звуко-буквенному составу слова, чаще используешь дактиль и утрированную артикуляцию.

У сурдопедагогов, кстати, есть классный инструмент — красная помада. Ей часто пользуются, чтобы артикуляция была более четкой. Хорошо бы, чтобы губы были видны

То же самое с руками. Когда рука двигается с яркими огонечками, дактилемы воспринимать проще. Но с ярким маникюром я не смирилась — слишком люблю аккуратный нюд.

Яркие помада и маникюр, конечно, не обязаловка, но вот в институте у нас была преподавательница, которая перед практикой нам говорила: «Губы и ногти всем накрасить». И мы в школьном гардеробе как одна красили. Сейчас, если я понимаю, что у меня есть настрой, что я хочу сегодня основательно поговорить с детьми, у меня будут красные губы.

«Главный стереотип, связанный с глухими и слабослышащими, — что они глухонемые»

Я веду музыкально-ритмические занятия и слуховую работу — индивидуальные занятия с детьми по 20 минут. Учителя обычных предметов в нашей школе тоже сурдопедагоги — все умеют дактилировать, кто-то знает жесты.

На слуховую работу дефектологи забирают детей с других уроков. В нашей школе классы маленькие — обычно около семи человек. Я прекрасно вижу и слышу каждого, могу поработать со всеми и применять тот самый дифференцированный подход^[3], о котором кричит вся педагогика. Поэтому я искренне не понимаю, как учителя справляются в классах по 30–40 человек.

Наверное, главный стереотип, связанный с глухими и слабослышащими, — что они глухонемые

Это не так — глухие могут говорить. Вопрос в том, хотят они это делать или нет. Другой стереотип — они же ничего не слышат, зачем тогда нужна музыка. Мне подобные вопросы задают очень часто. Но у наших учеников есть звукоусиливающая аппаратура, кохлеарные импланты — они слышат, просто по-другому. И да — все они могут петь и танцевать, воспринимать музыку.

В школе мы создаем для детей языковую среду — чтобы дети пользовались речью, но, понятное дело, им это трудно. А всё, что дается тяжело, делать не хочется. Конечно, им легче жестами общаться, чем говорить, потому что одному тяжело воспроизвести, другому тяжело понять. Но есть и те, кто спокойно использует речь. Приходят ко мне на переменах часто болтать:

— Я когда-нибудь чай одна попью? Ну как у вас дела?

— Мы вот вчера ходили в цирк…

«Если у кого-то что-то не получается, дети сидят и вместе медленно дактилируют»

Очень интересно наблюдать, как ученики взаимодействуют между собой. Они не знакомы со взрослыми стереотипами — дружат, и всё. Не обращают внимания на какие-то внешние особенности: взрослому с сильно несимпатичным человеком может быть неприятно общаться, а наши дети даже не смотрят на внешность. Есть, допустим, дети, у которых ушные раковины сформированы по-другому, но им до этого дела нет: «Погнали с нами играть!» Это меня так радует.

Я первое время переживала за ребят, которым на уроках трудно что-то дается. В массовой школе за такое легко бы забуллили. У нас же, если кто-то из учеников не может ответить, грамотно сформулировать предложение, никто смеяться не будет. Обычно другие ученики у меня спрашивают: «Анастасия Андреевна, можно я помогу?» Дети сидят и вместе медленно дактилируют. Это так круто.

Я понимаю, что они делают это абсолютно неосознанно, но всё равно ими горжусь. Ощущение, что у них правда нет даже мыслей, что кого-то можно обижать, тем более унижать. А так, наверное, наших детей больше ничего и не отличает от остальных. Тренды, одежда, внешний вид, увлечения — всё это плюс-минус как у всех. Все смотрят один и тот же TikTok.

Пытаюсь следить за их трендами, много чего спрашиваю у них. Ладно 67… в конце учебного года они мне еще эту черемшу принесли. Ощущаю себя сильно старше своего возраста, потому что все в трендах. А я… ну какая черемша? Я маринованную люблю.

«Не хочу быть строгой и злой училкой»

В своем блоге я почти не показываю индивидуальные занятия. В этом году у меня были в основном старшие ребята — шестой и восьмой классы. Мы долго выстраивали отношения, и я знаю, что они были бы против съемки. Хотя мне очень хочется рассказывать о работе дефектологов.

Я внимательно слежу, чтобы в кадр не попадали дети. Снимаю в основном только себя. Да и вообще, когда телефон появляется в поле зрения учеников, начинается хаос:

— А вы нас снимаете? Мы хотим. Давайте снимать тиктоки.

— Ребят, давайте поучимся, пожалуйста. Остальное на переменах.

Мне тяжело быть строгим учителем. Пытаюсь изобразить тетю, которая может пальцем погрозить, но это настолько противоречит моей природе, что я кажусь себе героиней мема, где маленькая девочка в красном пиджачке такая: «Кто? Кто опоздал?»

Я отношусь к ученикам как ко взрослым. Мне кажется, это работает. Когда начинаю включать строгость, быстро устаю. Добро, позитив — это работает в моем случае. Хочу быть понимающим учителем и взрослым, к которому всегда можно прийти за помощью.

Кому-то тяжело включать лояльность: «Я вам попугай по двадцать раз повторять?» А я вот попугай. Повторю, если надо

Совсем без строгости, конечно, нельзя. Допустим, ребенок невнятно говорит. Обычно их раздражает, если не получается сказать фразу раза с третьего. А задача учителя — добиться, чтобы ученики говорили верно, как бы нам ни хотелось их не мучить. Если ребенок очень устал, у него уже восьмой урок, можно уступить, но делать это надо очень аккуратно, потому что глазом не успеешь моргнуть, как тебе сядут на шею.

Это очень опасная история для молодого специалиста. Я вот в это чуть не попала, потому что пришла к детям такая вся добрая: «Обожаю вас. Я на всё согласна. Давайте сделаем так, как вы хотите».

В то же время меня очень удивляют ученики. Например, они никогда не подходят к взрослому без разрешения, постоянно спрашивают:

— Анастасия Андреевна, можно вас обнять?

Я в такие моменты думаю: «Это что за сверхпроработанность? Дети уже курсы у психологов прошли?» Но на самом деле это всё — работа классных руководителей.

Не перестаю восхищаться своими коллегами. На их открытых уроках всегда сижу с округлившимися от восторга глазами: «Вы кто? Боги? Я готова на вас молиться, только научите так же».

Когда я только пришла в школу, боялась не только ошибок на уроках, но еще и бюрократии. И женского коллектива, если честно. В итоге школа оказалась просто необыкновенным местом: и с бумажками, от которых глаза были по пять копеек, помогли, и со всем остальным.

*ссылка в начале текста — на блог Анастасии в Instagram* (соцсеть заблокирована в РФ и принадлежит компании Meta, признанной в России экстремистской)

Обложка: коллаж «Мела». Фото: © личный архив Анастасии Макарчук; Krumao / Shutterstock / Fotodom