После двухлетнего театрального перерыва Владимир Мирзоев поставил новый спектакль. На сей раз — «Маленькие трагедии» Пушкина в Театре в Хамовниках. По этому случаю мы захотели сделать с режиссером разговор о любимых книгах, собрать своего рода книжную полку. Поговорили — пришлось собирать стеллаж.

---

«Маленькие трагедии» Пушкина

«Давайте стоять на плечах гигантов»

Я довольно поздно начал читать. Меня пытались учить в дошкольный период, но всё было без толку. Научился только в первом классе. У меня вообще всё поздно происходит. О чем речь, я первый фильм снял в 48 лет!

Первой книгой, оказавшейся у меня в руках из моего интереса и по моей воле, был альбом о Пушкине. Внутри были портреты, рисунки поэта, факсимиле его рукописей.

Читать я тогда еще не умел — просто листал и рассматривал этот альбом. Словно застыл в памяти тогда портрет маленького Пушкина — задумчивого, в ярко-синем камзольчике. Ребенком я его увидел, как-то впечатлился, и он остался, видимо, в дальнем уголке сознания.

А потом, почти полвека спустя, когда я снимал «Бориса Годунова», он мне приснился — в том же облике, маленький, как в том самом альбоме.

И вот снова мы к Пушкину обращаемся — ставим «Маленькие трагедии». Не все, надо сказать. Изначально хотелось, конечно же, сделать «Пир во время чумы» рамочной конструкцией, внутри которой можно было бы устроить театр в театре, трагедию в трагедии. Но, знаете, не пошло как-то. Слишком толстый намек, слишком очевидный прием. Настолько, что с ним бы спектакль развалился.

В итоге ограничились мы «Каменным гостем», «Моцартом и Сальери» и финальной сценой из «Скупого рыцаря». Из уважения к гению добавили к ним песню Мери из «Пира во время чумы», «Сцену из Фауста» и стихотворение «Поэт и толпа».

Меня спрашивают: а не надоел ли Пушкин? Слушайте, классика — она на то и классика, чтобы быть вечной весной, которая всегда возвращается. У этого возвращения есть свой цикл. Цикл пушкинского текста равен циклу Юпитера — это 12 лет. Каждый текст раз в 12 лет возвращается на сцену, ставится. Так классика обновляется вместе с миром, который не бывает назавтра прежним.

Плюс ко всему сейчас Пушкин, что называется, звучит, резонирует. И этот момент нужно ловить: театр не кино — спектакль на полку до лучших времен не положишь.

Забывать классику, даже если она, кажется, приелась, нельзя. Большие попытки сделать это ни к чему не приводят. Когда произошла Октябрьская революция, сколько разговоров было о том, что культуру нужно обнулить, а Пушкина, Достоевского и Толстого сбросить с парохода современности.

С «Пощечины общественному вкусу» прошло одно десятилетие, второе — и что все увидели?

Неловкие оправдания тех, кто больше всех ратовал за обнуление культуры. Что-то мы, наверное, зря перегнули. Это ж наше всё. А давайте мы лучше им памятники поставим? Полюбим, вообще? Давайте назовём именем Пушкина театр и именем Гоголя — тоже?

Глуповато всё это звучит, согласитесь. Пора понять, что культура не развивается революционно, она не исключает из себя важное. Естественное состояние культуры — эволюция, где предыдущее звено развития всегда тянется за новым. Такова непрерывная цепь ее жизни.

Рвать эту цепь глупо. Давайте на самих себя вкрадчиво посмотрим. Мы несём в себе ДНК доисторических бактерий. Понимаете, бактерий! Не будь бактерий — не стало бы и нас с вами.

Так что умерим амбиции и будем спокойно стоять на плечах гигантов, строить лестницу в небо.

---

(Не)советская драматургия: Вампилов, Володин, Шварц

«Эхо XIX века, которое залетело в советскую ойкумену»

В Советском Союзе было много больших, успешных и талантливых драматургов. Арбузов, Зорин, Радзинский, Розов, Рощин — замечательные были авторы, которых ставить сегодня на сцене… Ну можно, конечно, но просто глупо. Вот, например, у Арбузова есть одна только пьеса, которая сегодня, наверное, прозвучала бы по-настоящему хорошо — это «Старомодная комедия». Пришлись бы кстати современной сцене, может быть, пару пьес Зорина. Но в остальном кажется, что вместе с советской эпохой затонули и большие ее драматурги.

Но есть исключения! Во-первых, потрясающий драматург Александр Володин, пьесы которого сегодня звучат так, будто вчера были написаны.

Во-вторых, горячо любимый мной Александр Вампилов, которого сейчас все активно ставят. Сам бы с удовольствием поставил сейчас какую-нибудь из его пьес, не будь они в репертуаре каждого почти современного театра. Сейчас текстам Вампилова, по-хорошему, надо дать отдохнуть. Из личных рекомендаций:

• «Старший сын» — замечательно;
• «Прошлым летом в Чулимске» — очень хорошо;
• «Провинциальные анекдоты» — очень смешная пьеса, первоклассный гротеск.

В-третьих, Евгений Шварц. Прекрасный и, я бы сказал, старорежимный автор. Он какое-то, знаете, эхо XIX века, которое залетело в советскую ойкумену. В драматургии он поэт, хоть и пишет не в стихах. Все его сказки, притчи, истории строятся как поэтический текст. Мне это близко. И, как по мне, современно. Ведь театр как ветка драматического искусства стал всё больше тяготеть к поэзии, становиться всё более условным, метафорическим. Совсем шик, если тонкий текст, который ложится в его основу, еще и политический по содержанию. Шварц поэзию и политику совмещает мастерски.

---

Фёдор Михайлович Достоевский. Всё.

«Как Гоголь придумал Россию, так Достоевский придумал советскую власть»

Что читать у Достоевского? Всё! Начать можно со «Сна смешного человека» — очень маленького его произведения. А потом — в любом порядке, в зависимости от предпочтений. Главное, по направлению к «Братьям Карамазовым», вершине его творчества.

«Идиот», по-моему, замечательный роман. Именно молодым людям, мне кажется, с него лучше и начать. Отдельно рекомендую пьесы Достоевского: их немного, но каждая — шедевр. И, разумеется, прекрасен, ужасен и актуален роман «Преступление и наказание». В 2024 году на стриминги вышел мой сериал по нему.

Часто спрашивают, удачно или неудачно, на мой взгляд, мы поработали с романом. Часто говорили, что мы много лишнего придумали и запутали зрителя, который из-за нас ничего не понял.

Во-первых, я люблю, когда кто-то понял, а кто-то не понял. Кто-то догнал, а кто-то нет. Во-вторых, я с карандашом готов над нашим сериалом сесть и доказать, что все образы, которые в нем есть, выращены из текстов Достоевского. Не обязательно из «Преступления и наказания».

А, например, из «Братьев Карамазовых»: наша Тень или Чёрт позаимствованы именно оттуда. Или вот многое мы брали из «Записок из подполья». Потому что это рессентиментальный текст Достоевского, который к мироощущению Раскольникова, его боли и обиде на мир имеет непосредственное отношение.

Много вопросов было к сновидению Раскольникова, где тот разговаривал с Лениным. Тут мы обращаемся к «Бесам». Ведь кто такой Верховенский? Правильно, революционер Сергей Нечаев. Террорист, бомбист, отчасти соратник и вдохновитель, например, убийц Александра II.

Какое отношение Нечаев и Верховенский имеют к Ленину? Самое непосредственное. Вплоть до того, что Верховенский портретно похож на Ильича.

Вы знаете, говорят, что Гоголь придумал Россию. Точно так же, на мой взгляд, Достоевский придумал советскую власть. «Сон смешного человека», «Бесов», легенду о великом инквизиторе — всё, что Достоевский изложил на бумаге, то с мистической точностью воплотил в жизнь Ленин.

Что до нашего сериала, то на текст «Преступления и наказания» никто не покушался. Тот существует сам по себе, как произведение в слове. Театр или кино — произведение в другом материале. В них, как мама и папа при зачатии ребенка, встречаются сознание автора, который написал этот текст, сознание режиссера, сознание художника, сознание актеров. И рождается что-то третье — спектакль или фильм, который по сути своей вовсе не иллюстрация литературного произведения, а новый феномен.

Атаковать авторов за то, что их переосмысление, даже если касается оно большого и великого текста, не похоже на оригинал, так же глупо, как атаковать маму и папу за то, что ребенок похож на дедушку.

---

«Темные аллеи» Ивана Бунина

«Просто дом, где люди любят друг друга»

Проблематику моего любимого Достоевского Иван Алексеевич назвал когда-то душевной блевотиной. А я недавно слушал «Темные аллеи», заново — и, знаете, Бунин по-настоящему прекрасен. Но он писатель плоти, что называется. Неудивительно, что метод Достоевского ему не близок.

Ведь Достоевский совершенно равнодушен к материи. Настолько, что его не смущает в собственном тексте «круглый стол овальной формы». И экспрессия «вздрогнул» встречается у него раз сто — один глагол на все случаи страха. А «Пошёл дождь» или «Это был туманный день» — это максимум пейзажа.

Увлекают Достоевского именно идеи. Недаром он от корки до корки прочитал Платона. Недаром инженер по первому образованию. Недаром «Братьев Карамазовых» называют романом идеи.

А вот Бунин бесконечно зациклен на плоти. Он суть Толстой в короткой форме. Бесконечно готов он описывать женские прелести, рассказывать эротические истории. Плоть, красивые, безобразные аспекты завораживают Бунина.

Он ценит красоту больше, чем философию. Особенно женскую красоту. И я его понимаю. Понимаю, кричу ему: «Браво!» — но… Это одноэтажная проза. Там нет ни бездны, ни небес. Просто дом, где люди любят друг друга. Долго, иногда с перерывами. Увлеченно.

---

Дневники Зинаиды Гиппиус

«Выдающееся соединение факта, эмоций, анализа и невероятной наблюдательности»

Равнодушно отношусь к прозе Зинаиды Ивановны Гиппиус (не берусь даже сказать, что много ее читал). Хорошо знаю гиппиусовские стихи и драматургию — но тоже отношусь к ним спокойно, без фанатизма.

Но вот ее дневники… Знаете, это такое выдающееся соединение факта, эмоций, анализа и невероятной наблюдательности… Редчайший текст.

Особенно если брать во внимание, что дневник — жанр-то сам по себе скучный. Что там можно придумать, при условии, что у владельца дневника нет выдающихся способностей? Перечисление дней, событий и казусов, важных только для тех, кто лично знаком с автором.

А здесь… Я не знаю, с чем это уместно сравнить — только, наверное, с «Историей одного немца» Себастьяна Хафнера. По точности, наглядности, глубине только эти дневники, пожалуй, и сопоставимы. Невероятно описывает Гиппиус события русской революции, начало Гражданской войны, эмиграцию и несчастных людей, которые всё это перенесли, выстрадали.

---

«Порядок из хаоса» Ильи Пригожина

«Мой путь в каком-то смысле тоже следует пригожинской теореме»

Я очень часто думаю о революциях 1917 года. Причем в большей степени о Февральской. Она интересует меня в контексте теоремы Ильи Пригожина.

Илья Пригожин — физик, нобелевский лауреат, который занимался многими вещами, но главные и самые важные, на самом деле, труды его связаны с теорией хаоса. Его «Порядок из хаоса» — очень важное для меня произведение.

В нем изложена очень точная теорема, которая универсальна, на самом деле, для всех систем — от государства до человеческого организма. Если пересказать своими словами, то звучит она так. Любая система, которая перестает адекватно отвечать на локальные вызовы, на какое-то время окукливается, переходит в равновесное состояние, а потом обрушивается снизу доверху от любого локального прокола.

Еще более красноречивый пример пригожинской теоремы — СПИД. Иммунитет перестает работать, потом возникает ситуация, когда можно подхватить, скажем, насморк и от этого насморка умереть.

Теорема Пригожина применима вообще везде. Возьмем большую, чем человеческий организм, систему — театр, в момент, когда в нем начинаются уже энтропийные процессы, упадок.

Скажем, работает там один и тот же художественный руководитель 25, а то и 30 лет кряду. Его художественный язык уже исчерпан. Актерам, с которыми работает, он надоел — да и они ему надоели. Они настолько уже давно друг с другом, что актеры без проблем предугадывают его следующую задумку. Потому что знают его художественный язык, ставший за все эти годы уже скучным и предсказуемым. Обновить свой язык худрук не может — он пристегнут к театру, к своей зарплате, к своему креслу.

Чтобы такого не случилось, чтобы труппа нормально развивалась и жила, худрук в театре, по-хорошему, должен меняться раз в три года. Желательно, чтобы смена руководителя сопровождалась притом ротацией в труппе. Даже если она большая, человек, скажем, 80, нужно всё время добавлять в нее свежую кровь. Такая гибкость и есть адекватная, по Пригожину, реакция на локальные вызовы.

Вы скажете, мол, с театром понятно, но как с энтропией бороться человеку, творцу?

Пример из японской культуры: когда японец достигает вершины в живописи или, скажем, в поэзии, он меняет имя и эстетику, в которой работает. По сути, с нуля начинает новую карьеру — и так побеждает энтропию.

Мой путь в каком-то смысле тоже следует пригожинской теореме. Театром я занимался с 14 лет, это был потрясающий опыт. Но в 48 лет, почувствовав с своем стиле завершенность, узнаваемость, определенную силу, я понял, что дальше вряд ли продвинусь. И в 48 лет начал другую карьеру — в кинематографе. И вот сейчас мне 68 лет. И я, поскольку не чувствую себя мастером в кино, только нащупываю в нем свой художественный язык, — я чувствую себя довольно молодым человеком. Несмотря на свои седины.

---

Романы Томаса Манна, Германа Гессе, Джона Фаулза

«В 20 лет прочитал и не понял, наверное, 50% из того, что написано. Просто не догнал»

Никогда не владел немецким, но в юности очень увлекался немцами, особенно Томасом Манном и Германом Гессе. От Гессе я просто фанател: «Игра в бисер» и «Степной волк» какое-то время были любимейшими из книг.

У Манна читал всё и буквально запоем: «Волшебная гора», «Иосиф и его братья», «Будденброки», «Доктор Фаустус».

Конечно, когда открываю эти книги сегодня, понимаю, что как прежде этот текст на меня не действует. Причем я не уверен, что дело тут во мне, в возрасте.

Есть ощущение, что на качество читательского опыта очень влияет качество перевода. А переводы устаревают: я это знаю определенно. Даже великие произведения нужно всё время переводить заново. Каждые 15, может быть, каждые 10 лет. Булгакова в Германии вообще переводят чуть ли не каждый год. И Достоевского всё время обновляют.

Связано это с тем, что время несется бешено. Меняются с ним вкусы и, главное, мышление. Современный читатель не сможет по достоинству оценить Манна и Гессе, если дать ему их романы в переводе 15-летней давности. Тем более если читателю этому лет 20.

А это проблема, потому что молодым людям жизненно необходимы Манн и Гессе. Я часто встречаю молодежь со скудным опытом чтения именно художественной литературы — и понимаю, что взрослеть ей придется очень долго. Книга предлагает самые разные модели отношений, переживаний и экстремальных ситуаций. Расширяет диапазон восприятия других людей, отношений, социальности.

Наибольшее влияние такого толка оказывают на людей, конечно же, сложные тексты наподобие «Волшебной горы» Манна, «Игры в бисер» Гессе или, например, «Волхва» Фаулза. Последнего я в 20 лет прочитал и не понял, наверное, 50% из того, что написано. Просто не догнал. Что-то мне казалось избыточным, что-то заумным, но бессодержательным. А недавно я перечитал этот роман и просто восхитился.

В этом, собственно, и смысл чтения сложной литературы. Никто не требует понимания каждого пассажа, каждой реминисценции, мотивации героев. Важно именно расширить свое представление о сложности этого мира, его комплексности, многослойности, если хотите.

Без этого осознания вы, молодые люди, будете тормозить даже в простейших ситуациях, требующих, на самом деле, минимального приложения силы или воли. Всё для вас может стать неприятным сюрпризом.

---

Пьесы и рассказы Чехова

«Мы все-таки увидим небо в алмазах»

Были авторы, которые в юности не повлияли на меня совершенно, но сейчас кажутся бесконечно важными. Например, Чехов, которого я в школе для себя не открыл. А вот когда мне было уже за 30, я вдруг прочитал томик поздних его рассказов — и понял, насколько это гениально. Из любимого с тех пор: «Жена», «Студент», «Дом с мезонином».

Мне неправильным кажется, что чеховское творчество считывается литературоведением исключительно в светском и социальном ключе. Стоит ведь копнуть чуть глубже — и вот перед нами фольклорная матрица. Чехов очень связан с землей, хтонью, мифом. Он очень тонко чувствует наши корни, и мы преступно мало об этом думаем.

Что до чеховских пьес, то не каждая сегодня будет актуально смотреться на сцене (но это не отменяет того, что знать их нужно). Сейчас, когда разбиваются ветхие сосуды, а новые сосуды еще не найдены — они только-только куском глины попали пока на гончарный круг, — лучше всех звучать на сцене будет «Дядя Ваня». Учитывая то, как мы все устали. И то, что мы все-таки увидим небо в алмазах.

Должен сказать про Чехова еще одну важную вещь. Каждому режиссеру он открывается сугубо индивидуально. Любая качественная его постановка — это настоящий разговор с автором тет-а-тет. Если провести этот разговор всерьез, то даже нарочно не получится поставить Чехова так же, как сделал это другой режиссер.

---

«Записки гадкого утенка» Григория Померанца

«Война — это говорящий хаос»

Много ли я читал о войне? Ну что-то читал… Борис Васильев, Виктор Некрасов, Виктора Астафьева мне в свое время активно рекомендовали — что-то пробовал у него читать, что-то — честно скажу — не осилил.

Другая совершенно история вышла с Григорием Померанцем и его «Записками гадкого утенка». Это выдающийся автофикшен и любимая моя книга о войне.

Померанц — замечательный человек, философ, эссеист (у него, помимо прочего, есть книга о Достоевском). В свое время учился в ЛИФЛИ, своего рода кузнице советской интеллигенции.

Он провоевал всю Великую Отечественную, был фронтовым офицером. В 1949 году его осудили за антисоветскую агитацию и приговорили к пяти годам лагерей — он отсидел.

А потом всю оставшуюся жизнь — а дожил он до 94 лет — был человеком, удивительно верным своим убеждениям, никогда от них не отступившим. Вообще редкой чистоты ума и биографии человек.

В «Записках гадкого утенка» о войне он пишет очень честно, очень странно и очень талантливо. Это, друзья, прям надо читать (или слушать: есть хорошие аудиоверсии). Потому что в воспоминаниях Померанца много эпизодов, которых не найдешь порой в художественной прозе: откровенные, странные вещи, странные события.

Вообще, война — это говорящий хаос. В ней много парадокса, много абсурда, иногда кровавого, иногда занятного. И в хаосе этом ни с того ни с сего возникают иногда эрос, трагедия, фарс, смешное что-то. Во время войны все жанры в странный синкрезис обращаются, через них с нами начинает даже не литература говорить, а миф, настоящий и древний.

Авторы, которые это понимают и чувствуют, пишут о войне наилучшим образом. Померанец — пример качественного обращения с синкрезисом военного времени, творец сильной литературы.

---

Первая половина XX века: Андреев, Белый, Платонов, русская религиозная философия

«Мы просто поздно начали. Всё у нас впереди»

Вот вы спрашиваете, Толстой или Достоевский лучше понимает русскую душу? Давайте для начала определим, что такое русская душа. Как по мне, это душа человека, который родился под русским небом.

Я считаю, что небо, под которым ты рожден, тебя навеки связывает с культурой, которая под тем же небом возникла. У меня был друг — ныне покойный режиссер и актер Дима Брусникин. Он родился в Потсдаме, в Германии (у него отец был военный и там работал) — и большего немца, чем Дима, я не знал.

Есть еще знакомая, которая всю жизнь живет в Москве, но родилась в Париже. Она абсолютная парижанка. А племянник, который был зачат в Риме, — абсолютный итальянец и духовно, и внешне. Таковы вот мои наблюдения.

Так вот, Толстой или Достоевский лучше понимает людей, рожденных под нашим небом? Я думаю, что широк русский человек, сузить его невозможно.

Каждый в гигантском поле русской мысли выбирает сугубо личный участочек, окружает его межой и там по-своему пашет

Я предпочитаю существовать духовно в поле Достоевского, Чехова, Андрея Платонова, Набокова, Мандельштама, Бродского, Цветаевой, Ахматовой, Тарковских (отца и сына) и русских религиозных мыслителей: Бердяева, Булгакова, Флоренского, Мережковского.

Русская религиозная философия — главное мое чтение, самые сильные и самые глубокие тексты в моей жизни. Я, когда особенно увлекался Достоевским, параллельно был охвачен Бердяевым. А когда ставил Гоголя, читал, и очень внимательно, Мережковского.

Не берусь даже сказать, что наши религиозные философы чем-то уступают глыбам мировой философии от Сократа до Ницше. Философия — всегда нишевая история. И для мыслящих русских Бердяев, Булгаков, Флоренский и Мережковский ничем не менее важны, чем Гегель для мыслящих немцев или Вольтер для мыслящих французов.

Другой вопрос, что мы позже начали. Наш взлет пришелся на XIX–XX века. У нас и профессиональная литература возникла, по большому счёту, только в XIX веке.

Открываешь собрание сочинений Пушкина и понимаешь, что практически 80% его текстов — письма друзьям, личная переписка. Большей части русских Пушкин, когда был жив, был недоступен и, откровенно говоря, не нужен. Солнце светило во мрак, понимаете?

Сейчас наша задача эти лучи уловить и впитать, потому что у нас есть возможность, ресурс, а главное, запрос. Нам нужно стать аудиторией Золотого и Серебряного века, которые вещали по большей части для самих себя.

Меня вот глубоко и лично интересует сейчас Леонид Андреев. Беспокоит и волнует Андрей Платонов. Я даже кино пытался сделать по «Котловану», но не вышло. Продюсер нас обворовал, но это, впрочем, другой разговор…

А «Котлован» ведь сейчас как никогда актуален! Мы в него, друзья, скатываемся — к матрице, в фундамент, фольклор, миф, античность. Вот здесь, вот в этом пункте мы находимся.

Очень богат чудесными текстами, которым только предстоит найти своего читателя, и Серебряный век. Его связывают в основном с поэзией, но была в нем и выдающаяся проза. Чтобы понять ее дух, категорически советую обратить внимание на «Серебряного голубя» — первый роман Андрея Белого. Вам любопытно будет открыть для себя такую ритмизированную, богатую, великолепную прозу. К которой очень немногие за век с написания романа притронулись.

Так вот, возвращаясь к тому, что наша литература и мысль якобы вторичны или недостаточно велики по сравнению с европейскими образцами… Мы просто поздно начали. Всё у нас впереди.

Обложка: © URA.RU / ТАСС