Пётр Налич очарователен. И книжная полка у него очаровательная. И разговор у нас вышел соответствующий. Вот книги, которые мы обсуждали.

«Бей дачников!»

Вообще, я рос на Тверской, в самом центре Москвы. Но лето мы проводили в местах, которые очень живописно оттеняли ту центральную и внешне благополучную обстановку. Наш участок был рядом с платформой 43-й км — станция Горьковского направления электричек. Садоводческие товарищества и маленькие промышленные города вокруг — Электросталь, Электроугли. В начале 90-х там был, знаете, такой… хороший вайб. Мы там всё время с кем-то мутузились, то от кого-то убегали, то кого-то догоняли. Дачников местные не любили. «Бей дачников!» было девизом.

Как раз эти места проезжая, Веничка Ерофеев рассказывал, как мешать «Ханаанский бальзам» и «Дух Женевы».

«Москву — Петушки», кстати, прочитал, когда мне было уже за 30. Когда, собственно, и начал осознанно читать — не урывками. Чуть позже я читал всяких битников, Керуака особенно. И с удовольствием для себя решил, что Ерофеев круче Керуака.

Пока Керуак совершает свои орнаментальные движения в одном и том же пространстве, Ерофеев делает прорыв между измерениями. Особенно финал хорош: герой уже вроде бы умер, но перед читателем по этому случаю не черный экран, а новый жуткий мир, который постепенно отряхивается от логики и погружается в полный абсурд.

«Мне не кажется, что человеку нужно давать только тот орех, который ему по зубам»

В школе я был обычным ребенком, которому просто-напросто не хотелось регулярно тратить время на чтение. Так что я немножко манкировал. Иногда вся подготовка к уроку литературы состояла в том, чтобы расспросить о книге одноклассников, которые всё же ее прочитали.

Но я всегда был горазд потрепаться, как вы, наверное, уже заметили. И из рассказов одноклассников иногда даже собирал недурной ответ по теме. Впрочем, иногда мои рассуждения никак не были связаны с текстом — и мне за это ставили заслуженные двойки.

Ребенком особенно трудно было подступиться к «Преступлению и наказанию». Но сейчас я понимаю: как хорошо, что этот роман есть в школьной программе!

Вечны, конечно, споры о том, есть ли смысл детям читать Достоевского, пока они маленькие и ничего не понимают. Это с одной стороны. А с другой — хорошо, что маленькие. Сейчас узнают, что такая книга есть, увидят что-то сложнее своего понимания — и взрослыми обязательно к ней вернутся.

Я стою за второе. Мне не кажется, что человеку надо давать только тот орех, который ему по зубам.

А потом ведь у Достоевского много пластов — на любой возраст. Есть детективные пласты, которые, мне кажется, очень интересны подросткам. Достоевский настолько крут, что даже на этом уровне завораживает.

«"Улисс" стал своего рода психологическим практикумом»

Только недавно с третьего раза осилил роман «Улисс». Понравилось. Эклектика жанров, отсылка на отсылке, письмо без запятых, глубокие рассуждения, переходящие в площадную брань.

Конечно, современного читателя такое не удивляет — даже в массовой культуре он видел примеры такого хулиганства. Но видел именно потому, что однажды был написан «Улисс».

Это прекрасная и искренняя попытка перевернуть литературу с ног на голову. И посмотреть на вещи иначе, чем все привыкли, в отрыве от шаблонов.

Конечно, мы не можем совсем от шаблонов отказаться. Без них неудобно. Но когда говоришь одними клише, смотришь одно и то же кино, слушаешь музыку, сделанную по одному и тому же образцу, — стоит проводить эдакую ревизию. И замечать, что твои шаблоны слишком уж шаблонятся. И как-то приводить себя в чувство. Намылить, что ли, голову и смыть пену ледяной водой. Прочтение «Улисса» очень похоже по ощущениям на подобную процедуру.

Конечно, объем «Улисса» труден. Первый эпизод все обычно прочитывают с удовольствием, а потом начинается пробуксовка, непонимание, зачем на это тратить время. Но я в какой-то момент какой-то ключик для себя нашел. Понял, что мне нравится читать вещь, похожую на бесконечное перечисление кораблей у Гомера (упомянутое потом Мандельштамом). Понимаешь в какой-то момент, что это перечисление выбивает тебя из обычного темпоритма твоей жизни и погружает в состояние, в котором ты начинаешь по-другому воспринимать вообще всё. Информацию, факты, свое место в мире. И мне это показалось настолько прикольным ощущением, что «Улисс» стал своего рода психологическим практикумом.

Погружаешься в него, тонешь в перечислении никому не известных ирландских деятелей искусства, науки, политического подполья… Кто это такие — я никогда не узнаю. Но Джойсу они были важны, так что читаем. А потом — бац — и оказываешься в совершенно другом тексте, который предлагает еще один, совершенно новый метод потребления бытия. Мне это очень понравилось.

«Относиться к истории как к стенограмме событий бессмысленно»

Несмотря на объем, «Иосиф и его братья» легко читаются. Просто, как крутой сериал. Перед интервью перечитал предисловие Манна, и что, конечно, сразу бросается в глаза — мысль, что прошлое, на самом деле, является бесконечно разветвляющейся бездной. В ней непонятно, откуда что начинается, как и что считать, в какой именно точке истории начинаемся мы, люди.

Настолько всё неясно, что прошлое Манн рисует как упирающуюся в море пустыню, по которой идешь и всегда за одной дюной видишь новую дюну. И всё новую, новую, новую. Впереди — только бесконечность. Единственный вариант как-то себя осознать здесь — создавать миф. Миф в хорошем смысле этого слова, миф как творческий продукт.

Иначе никак. Бессмысленно относиться к истории как к стенограмме событий, которая всегда будет от нас ускользать. Историю нужно творить, придумывать, создавать ее из мифов и ошметков событий, которые мы переживаем.

Еще один интересный момент в «Иосифе и его братьях» — то, как Манн описывает религиозный прогресс, переход от магических верований к монотеизму. Описывает он этот прогресс и на примере еврейской семьи от Авраама до Иосифа, и на примере Эхнатона — знаменитого фараона-реформатора, начинания которого потом были похерены.

«Слишком много на пути художника искуса и искушения»

«Доктор Фаустус» Томаса Манна — совершенно восхитительное, на мой взгляд, произведение. Я его прочитал взахлеб. Путь художника — очень животрепещущая тема, поскольку я тоже смею себя относить к художникам.

Как человека религиозного, меня заинтересовала идея Манна, что искусство ведет тебя либо к чему-то хорошему, либо к чему-то плохому. Третьего не дано. Потому что слишком много на пути художника искуса и искушения.

В музыке очень много различных систем. В «Докторе Фаустусе» традиционные системы противопоставлены двенадцатитоновой технике, в которой пишет музыку главный герой — Адриан Леверкюн. Его выбор — попытка обрести свободу и действительно сочинить что-то новое и великое. Но Манн дал нам понять, что любые системы сначала приводят к видимым успехам, но оказываются рано или поздно мертвечиной — если не апеллируют, как говорил Бродский, к чему-то большему, чем мы.

Разумеется, я не готов называть мертвечиной 12-тоновую технику, додекафонию — это великое изобретение Арнольда Шёнберга. Но в выхолощенном виде это жесткая система, которая музыкальный язык, язык божественный, загоняет в мертвые рамки.

Очень трогателен, конечно, мрачный финал, где Леверкюн закашлялся, попытался три ноты сыграть, что-то квакнул, хрюкнул и помер. И этим отношение Томаса Манна (по крайней мере, к процессу Творчества) явно высказано.

«Крив был Гнедич поэт, преложитель слепого Гомера…»

С главным греком у меня странная, совершенно черно-белая история. Я с огромным удовольствием и не раз прочитал «Одиссею» в переводе Жуковского. А вот «Илиаду» в переводе Гнедича так и не смог осилить. Перевод показался чудовищно кондовым и тяжеловесным. Вспоминается по этому поводу пушкинская эпиграмма: «Крив был Гнедич поэт, преложитель слепого Гомера, // Боком одним с образцом схож и его перевод».

Я жду, честно говоря, что кто-нибудь талантливый переведет «Илиаду». Мне кажется, эта тема до сих пор не закрыта.

С остальными греками тоже своеобразно. Я люблю Античность и античную драму. Но она у меня в памяти из рук вон плохо систематизирована. Аристофан, Софокл и Эсхил у меня свалены в общую кучу. Вот как у Овидия в «Метаморфозах» один сюжет переплывает в другой, так и пьесы эти у меня слились в пеструю кашу.

Это оттого, думаю, что Античность я всю жизнь как-то естественным образом впитывал. У нас в МАРХИ, где я учился, всегда существовал культ Античности. Мы рисовали всякие вазы, капители, классические головы. Зевсы, Венеры, рельефы, отмывки, чертежи…

В общем, Античность для меня пока что — живописный винегрет. Возможно, когда-нибудь я смогу более систематизированно изучить греческих классиков.

«Бродский для меня еще и прекрасный соавтор»

Бродского я, как и все, считаю выдающимся поэтом. Который, так бывает, многим приелся. Просто потому, что его индекс цитируемости, видимо, перевалил критические отметки. Помните, грянула пандемия, и все цитировали: «Не выходи из комнаты, не совершай ошибку»?

Возможно, многие любят Бродского только потому, что он, как и Пушкин, — тоже отчасти «наше всё». Но вот если подумать: кто самый известный русскоязычный поэт второй половины XX века, — у вас есть идеи кто, если не Бродский?

Отдельные вещи у него просто поразительные. Вот эта, например, где «проплывают облака и гаснут»…

Я, когда учился Гнесинке на композиторском отделении, делал хоровую композицию на основе стихов — такое было учебное задание. За основу взял тогда, в частности, Бродского. Получилось очень даже неплохо. Так что Бродский для меня еще и прекрасный соавтор.

«Это классно, когда женщина захотела стать наседкой — и стала наседкой»

Кому-то, может, и не нравится, как Толстой закончил линию Наташи Ростовой в «Войне и мире». Казалось бы, нежное, легкое создание, и бац — «плодовитая самка», которая радуется стираным пеленкам.

Я бы мог согласиться с тем, что это неестественная метаморфоза. Если бы не было у меня перед глазами примеров того, что так действительно бывает. Вот мама моя, к примеру. Она была страшной оторвой в молодости. Могла, как у Высоцкого, «прыгнуть ночью из электрички».

Вообще ничего не боялась. Могла в гости к соседям прийти по карнизу, через окно на высоте пятого этажа. Не повторяйте за ней ни в коем случае.

Но стоило брату и мне появиться на свет, она стала, как сама говорит, страшной наседкой. Мне кажется, это классно, когда женщина захотела стать наседкой — и стала наседкой. Это очень круто.

«Чехов другой, он только диагностирует»

Люблю Чехова за его актрис с хаотичными ненужными туалетами, за скучные истории, за героев, погрязших в мелких, ничего не значащих вещах и страдающих от этого.

Вот Толстой и Достоевский всегда дают рецепт, что делать. Описывают какую-нибудь опухоль общественную — и тут же рассказывают, как с ней справиться. А Чехов другой, он только диагностирует. Быть может, поэтому он гораздо короче, но притом куда глубже многих наших классиков.

Описывает неустроенность, показывает, как жить нельзя, а когда обращаешься к нему с вопросом, как же жить тогда надо, отвечает он кратко: «Как-нибудь по-другому». Внешне бесполезный, но по сути гениальный рецепт.

Бонус: ультранишевая книга

Нишевая? Что бы вам посоветовать… Ну вот я сижу, смотрю на книжный шкаф и конкретно сейчас замечаю там книгу некоего М. Фройде «Животные строят».

Не берусь сказать, что это совершенно непопулярная книжка. Но она явно очень нишевая. Про связь животных с архитектурой, про муравейники, птичьи гнезда и мышиные норы. В моей тусовке это очень популярно.

Неплохой задел для того, чтобы войти в изучение архитектуры. Но вообще, есть два пути к этой цели. Первый — начать с «Животные строят», например. Если вы энциклопедического толка человек, любите факты.

А можно заходить со стороны художественных путеводителей. Это если вы человек преимущественно чувствующий. Подойдет, например, «Набережная неисцелимых». Там архитектура не во главе угла, специального анализа нет. Зато есть чувственный пересказ.

Читаешь и веришь, что Венеция — одно из самых прекрасных мест на земле. И потом уже, раззадорив исследовательский интерес, идешь за книгой по венецианской готике и архитектуре барокко.

Додекафония 

Тип музыкальной композиции, в которой гамма состоит из 12 уникальных нот-полутонов, каждая из которых вступает в созвучие только с соседней нотой. Система была разработана в XX веке как экспрессионистский противовес классическим типам музыкальных композиций, завязанным на гаммах, состоящих из 7 нот с полной гармонией.

Обложка: коллаж «Мела». Фото: © Мария Воронова; ajt, brand mund / Shutterstock / Fotodom