«Фантомный отец» Владимир Маяковский: воспоминания дочери о поэте и его запутанной судьбе

Маяковский называл себя щеном. И щеном он был влюбчивым. Однажды он уехал из СССР в Америку, влюбленный по уши в Лилю Брик, но встретил в США милую Элли, родившую Маяку дочь — еще одну Элли, или Хелен Патрицию. В книге Галины Антиповой «„Милые мои Элли…“ Американская одиссея Владимира Маяковского» рассказана история всех троих. С разрешения издательства «Бослен» делимся отрывками из нее в день рождения поэта.

«Слабенькие версийки»

Герой истории — поэт Владимир Владимирович Маяковский — для этой книги не главный: главным он побывал уже множество раз. Но для советских людей Маяковский — «лучший, талантливейший поэт» их «советской эпохи»: так учили в школе. Даже когда автор этих слов (а это Сталин) стал не в чести, слова помнились, а учили тому же. Ключевыми словами были «советская эпоха», а самым необязательным — «поэт», то есть человек, мыслящий и живущий так, как требует от него поэзия.

После смерти Маяковский превратился в кумира: бронзового, гранитного, на худой конец, гипсового. Он, в молодости написавший (и сразу же уничтоживший) поэму «Дон Жуан», превратился в Командора — Валентин Катаев в книге «Алмазный мой венец» так его и назвал. Его профиль изображали над входами в школы рядом со Львом Толстым, которого он терпеть не мог, и Максимом Горьким, с которым был в смертельной ссоре. Позднее образ поэта слился с московским памятником. У памятника своя судьба. Одно время, когда под ним собирались неподцензурные поэты, как декабристы — под Медным всадником, он даже был символом вольности. Но сам‑то он горделиво стоит над городом, словно готовый шагнуть с пьедестала, как медный пешеход.

Шестьдесят лет творился миф о грандиозном и практически безупречном певце социалистического строительства. Миф, а не вымысел: социалистическое строительство он действительно воспевал не за страх, а за убеждение. Но миф предлагает идеал. Если же смотреть на него с точки зрения действительности, то его герои — даже бессмертные греческие боги! — непременно станут противоречивыми.

В миф о Маяковском не вписывалось многое из происходившего в реальности, в том числе женщины. В идеале — вообще никакие: он же бронзовый. «Для себя не важно и то, что бронзовый», —​ писал он когда‑то, а для мифа — важно. Реальный Маяковский не был ни с кем обвенчан или расписан. К сожалению для советских мифотворцев, он слишком много написал про любовь и клялся в вечной любви своей единственной. Даже в агитационной поэме «Хорошо!» упоминаются «глаза-­небеса, любимой моей глаза».

Там же она названа и по имени, и долгое время все знали, кто такая Лиля Брик. Но это сейчас она стала героиней собственного неистребимого мифа, не менее известного, чем миф о Маяковском (для многих и более). Тогда же ее из мифа вымарывали. За публикацию любовных писем Маяковского к Лиле чуть не закрыли серию «Литературное наследство».

Некоторых в качестве главной любви кумира устраивала Татьяна Яковлева — даром что эмигрантка. Для Лили Брик это была катастрофа, но это отдельная история. Остальные, даже Вероника Витольдовна Полонская, которую Маяковский упомянул в предсмертной записке и которая видела его смерть, вовсе выпали из сознания советского читателя.

Но было что‑то, что в структуру мифа уже совсем не укладывалось. Ближайший друг Маяковского Николай Асеев, впрочем, счел нужным объявить:

В Мексике — еще куда бы ни шло. В США, главном идеологическом противнике СССР, было бы совсем нехорошо. Но именно в этих самых США жили две женщины, мать и дочь, которые знали правду и то, что она несовместима с мифом. Они могли только предполагать, на что могут пойти коммунисты ради его поддержания. Теперь легко говорить, что они преувеличивали опасность — тогда осторожность повредить никак не могла. Старшая знала это по собственному опыту… Они долго молчали.

Но пришло время, и «слабенькая версия» обрела плоть и кровь, а наша история — свою главную героиню.

Итак, в Америке жили две женщины: мать и дочь. Дочь выросла и стала солидной женщиной, профессором социологии, автором собственной научной (а скорее в некотором роде философской) теории. При рождении дочь назвали Хелен, сокращенно Элли. (Мать тоже была Элли, но не Хелен, а Элизабет.) Еще у Элли-младшей было второе имя — Патриция.

Так случилось, что у девочки было три отца

При рождении она получила фамилию Джонс тогдашнего маминого мужа Джорджа Джонса (то есть Иванова), это был ее первый отец. Другим отцом Элли-­Патриции стал второй муж матери по фамилии Питерс (по-нашему Петров); сорок лет он был для нее законным отчимом, а потом удочерил, чтобы она могла получить наследство. Но лет с десяти Элли уже узнала, кто ее настоящий, родной или, как сейчас по-дурацки пишут, «биологический» отец. Не Иванов, Петров или Сидоров, не Джонс, Браун или Смит, а Владимир Маяковский.

Со временем Элли-младшая вышла замуж и взяла фамилию мужа Томпсон. Род этих Томпсонов в США очень известен: его родоначальник подписывал Декларацию независимости. Однако сама по себе фамилия —​ не то чтобы прямо Сидоров, но в том же роде. Известной она стала как Патриция Дж. Томпсон: имя Хелен отбросила, зато вставила инициал от Джонса.

Элли-старшая даже не научила дочь русскому языку по той же причине, по какой они обе еще долго не открывали ее родства: очень боялись. Ведь Маяковский после смерти принадлежал советской власти, а она могла бы и не допустить, чтобы у него за океаном были какие‑то дети. Но за несколько лет до смерти Элли-старшей дочь уговорила ее оставить воспоминания на магнитофонной пленке и отчасти на бумаге. Из них опубликованы до сих пор только маленькие фрагменты, остальное пересказала Патриция.

Это практически единственный источник сведений об их отношениях —ему и приходится следовать. Обычно не принято доверять мемуарам, которые нельзя проверить, но в данном случае можно решительно утверждать, что в воспоминаниях Элли Джонс, по крайней мере, нет намеренного вымысла: не такой человек. От ошибок памяти, конечно, никто не застрахован.

И вот, когда причины для страха ушли, Патриция зримо, напористо и весомо ворвалась в миф о своем отце. Ее существование стало неопровержимым свидетельством той реальности, которая в миф не вписывалась.

Но сама эта реальность включала в себя миф. Отец для Элли Патриции был далекой огромной фигурой из далекой страны, языка которой она не знала. Тем более огромной, что она однажды видела его в раннем детстве (не зная, кто он) и запомнила образ «большого человека по имени Володя». Не сохрани мать о нем светлую память, он мог бы слиться в ее воображении с тем грозным Командором, что стоял над советской страной. Но мать с ее рассказами была рядом, и отец стал добрым призраком, незримо присутствующим в жизни.

«Фантомный отец» — так сама Патриция про него говорила. После рассказа матери ей стало казаться, что она его помнит.

«В глубине души я „знала“ своего отца. Его X-хромосома определила мой пол. Я также узнавала своего отца через любовь к нему своей матери». Патриция еще с гордостью писала о двадцати трех генах Маяковского, которые перешли к ней. То ли эти постоянные упоминания о хромосомах— специфический юмор американских университетов, то ли в этой среде и вправду так принято…

Судьбу двух Элли (Элли и Патриции) определили два отсутствия: отсутствие Маяковского в их жизни после краткой встречи и глухое отсутствие их в его биографии. Последние годы жизни Патриция Дж. Томпсон посвятила тому, чтобы заполнить пустоту не только для себя, но и для мира, чтобы фантомный отец стал реальным. Это вполне могло быть началом нового самостоятельного мифа.

«К далеким берегам»

После того как шестая часть суши объявила себя новым миром, ее граница стала подобием рубежа между миром реальным и миром загробным. Пока еще этот рубеж оставался полупрозрачным, но осознавался явственно. Реальным миром каждый полагал тот, где находился сам. Для Элли на том свете оказалась Россия.

Для Маяковского подобной хождению в царство мертвых была поездка за океан. Но попасть туда и было его заветной мечтой. Всякий русский мальчишка конца XIX и начала XX века бредил Америкой — страной ковбоев, индейцев и диких мустангов. Или, может быть, диких лесов, Великих озер и тоже индейцев. Молодой Владимир Маяковский — не исключение:

Если кто не помнит, «бульдог» — короткоствольный револьвер. Считался оружием сыщиков, воров и террористов. Да и гораздо позже, когда в Северной Америке только и осталось романтики, что жвачка и джинсы (да, это было романтикой!), советские школьники и студенты пели, как свои, стихи Редьярда Киплинга про Южную:

Маяковский вырос. Случилась пролетарская революция. Маяковский создал об этой революции миф космического масштаба: поэму «150 000 000». И в этом космосе есть враждебная заморская страна Америка:

В этой враждебной волшебной стране живет зловещий Вильсóн — новое воплощение того всемирного Врага, с которым Маяковский боролся еще до революции. Его должен победить и побеждает многомиллионный русский Иван.

Но прежде чем революция дойдет в эту страну, ее силой магического воображения прозревает поэт:

Как только граница России с Европой стала проницаема, Маяковский начал стремиться в ту загадочную страну. Она его долго не пускала. Но он не отступал и одолел неодолимую завесу. Преодолеть ее без помощников, которые всегда являются герою волшебной сказки, невозможно, и такие помощники нашлись.

Дело всё в том, что у СССР и США не было дипломатических отношений, в Москве получить визу было совсем невозможно, и нигде в Европе американские консульства тоже ее не давали. В Америке хлопотал Давид Бурлюк, но он для властей был никто, и хлопоты его бесполезны. Однако в Нью-­Йорке существовала советская организация под названием Амторг (Amtorg Trading Corporation) — акционерное общество, осуществлявшее торговлю СССР с Америкой, единственный мостик между двумя мирами. Директором Амторга был Исай Хургин — бывший астроном, бывший член еврейской социал-­демократической партии «Бунд» и бывший же член петлюровской Центральной рады, а теперь, естественно, большевик.

Каждый третий сотрудник Амторга был советским шпионом; американские власти об этом знали, но почти ничего не могли поделать. Более того: Хургин поставил себя так, что его слово в Америке имело вес. Даже если такой человек астроном, он наверняка принадлежит к миру подземных божеств; известно о таких, как правило, бывает немного. В Москве остались его жена и дочь со странным именем Маэль. Очевидно, Маркс —​ Энгельс — Ленин или просто Маркс — Ленин, но звучит по-декадентски: звезда Маир, земля Ойле…

Встречался ли Маяковский в Москве с Хургиным, не­ известно. Точно он был знаком с юрисконсультом Амторга чешским евреем Чарли (Карелом?) Рехтом, однажды подарил ему книгу. Рехт был знаком и с Бурлюком. К нему сначала и обратились за помощью с визой; Рехт сказал, что едва ли что получится. Нашлась, видимо, другая тропа.

Мы не знаем, чего конкретно советская власть хотела от вояжа Маяковского, кроме привезенных оттуда стихов. Но что путешествие властью было одобрено и поддержано — несомненно. Следовало укрепить дух малочисленного русскоязычного (главным образом еврейского) пролетариата Соединенных Штатов, но так, чтобы в Штатах это не слишком заметили. В страну-­легенду, страну-миф поэт отправляется с чемоданом своих книг, лефовских изданий и плакатов.

Любовный напиток

[На вечере, где познакомились Элли и Маяковский] Заморский гость оказался перед Элли и спросил, читала ли она его. Она не стала задавать трудных вопросов, а просто ответила, что читала, но на поэтические вечера не ходила: некогда было.

Он сказал:

— Все красивые девушки так говорят. А когда я спрашиваю, какие стихи они читали, они отвечают: «Одно длинное и одно короткое»

Маяковский далеко не в первый раз в жизни встречал девушку, которая могла бы ответить иначе, но от красного словца перед новой знакомой удержаться, конечно, не мог. Да и привык он уже, что кругом в лучшем случае заурядные советские барышни. Элли ответила:

—  Я не знаю ваших коротких стихов — кроме рекламных лозунгов.

Не слишком удачный ответ, если придираться (у раннего Маяковского коротких стихов немало), но по ситуации — достойный. Маяковского этот ответ не должен был обидеть: он сам говорил, что рекламные тексты —​ «поэзия самой высокой квалификации», и готов был доверить их сочинение Пушкину. Неожиданно было, что так ответила американка, хоть и русская.

И он ее увидел.

Ей было двадцать лет (а Бурлюк потом подумал, что за тридцать). Грация манекенщицы, огромные глаза, прекрасные волосы. Хорошие манеры. Хороший, правильный русский язык. И, что важно, она была высокая. Потом Маяковский и о Наталье Брюханенко говорил: «Вот такая красивая и большая мне очень нужна»; и Татьяне Яковлевой писал: «Ты одна мне ростом вровень». Правда, по нынешним временам Элли высокой не назвали бы: пять футов пять с половиной дюймов — около 165 сантиметров. Но тогда это для женщины считалось немало. К тому же, как заметила Патриция, «из-за худобы она казалась выше, чем была на самом деле».

Разговор продолжился. Элли попросила объяснить ей некоторые синтаксически необычные моменты в его стихах, а потом процитировала какую‑то его строчку. Наконец призналась, что единственная книга, которую она привезла с собой из России, — сборник его стихов. Книги с собой не было: она отдала ее Элмеру Моду. Так Элли и мы остались без дарственной надписи Маяковского. В тот момент он бы написал скорее что‑нибудь шуточное, чем трогательное, но в любом случае оригинальное. Потом, может быть, надписи и были, но она уничтожала все следы их знакомства, кроме рисунков.

А теперь началась сказка. Явилось на сцену любовное зелье. «Когда наступило время поручить Изольду корнуэльским рыцарям, мать ее набрала трав, цветов и корней, положила их в вино и сварила могучий напиток. <…> Такова его сила, что те, которые выпьют его вместе, будут любить друг друга всеми своими чувствами и всеми помыслами навеки, и в жизни, и в смерти» (Жозеф Бедье «Роман о Тристане и Изольде»).

Но выпили напиток не вместе. Она сидела, Маяковский возвышался над ней. С умыслом или без, он склонился так, что оказался почти на коленях. Элли, хоть и была заранее предупреждена, плохо справлялась с волнением. Ей стало невыносимо жарко: на ней было тяжелое черное платье. Маяковский вызвался принести ей лимонада. Принес высокий стакан с бледно-­зеленой жидкостью. Вкус ей показался знакомым: «Пахнет как рождественская елка».

Это был, конечно, можжевельник из джина («Самогонного», — не забыла отметить Патриция). «Попивал в барах с янками джин…» Но он не выпил. Он снова встал перед ней на колени, долго умолял пообедать вместе, позвал на прогулку по магазинам, причем вдруг сказал: «Мне нужно купить подарки моей жене».

Тут же рядом стояла и [подруга Элли, «соблазнительница»] Лидия Мальцева, ожидавшая случая вступить в бой. Элли по-прежнему желала ей успеха. «Маяковский настоял, чтобы мы обе пошли с ним ужинать, я пошла с ними, хотя у меня начался ужасный жар». Потом, на трезвую голову, она записала в дневнике:

«Он сразу говорит, что женат. Однако настаивает, чтобы я дала ему свой номер телефона»

В ресторане Элли не могла есть, но много говорила, а Лидия всё время ее перебивала, вставляя афоризмы Оскара Уайльда как собственные остроты —​ это был ее излюбленный способ кокетства, который на заурядных людей действовал неплохо. В какой‑то момент Маяковский сказал ей: «Лидия Павловна, успокойтесь, мы все читали Уайльда».

Он казался взволнованным. Потом втроем по Пятой авеню дошли до его квартиры. Элли становилось всё хуже. На высоких каблуках она едва держалась на ногах. Им пришлось зайти в комнату Маяковского.

«Казалось, сердце сейчас разорвется… В квартире было дурно, и я не выдержала: „Лидия, надо было мне идти домой. Мне дурно!“ Я схватилась за грудь. Обеспокоенная моим состоянием, Лидия закричала на Маяковского: „Что вы давали ей пить? В ее напитке был алкоголь? У нее аллергия на алкоголь. Ей сердце не позволяет!“ „О боже, дочь моя! (Она называла меня так, относясь ко мне с материнской заботой.) Дай я расстегну тебе платье. Принесите мокрое полотенце“, — сказала она и начала меня раздевать… Мне стало лучше, но ненамного. Последнее, что я помню: они стояли посреди комнаты, ее руки — на его плечах, его — на ее талии. Они выглядели довольно робкими. Потом я, должно быть, отключилась».

Это обратный перевод воспоминаний Элли с английского. По-русски Лидия, конечно, кричала что‑то вроде: «Вы ее что, напоили? Что вы туда подлили? Ей нельзя пить, у нее от этого удушье!» (Аллергия — тогда и слова такого нормальные люди не знали.) И, скорее всего, при всей своей любви к эффектным фразам, она сказала не «О боже, дочь моя», а «Господи, дочка!» (или «доченька»).

Куда переместились руки с плеч и талии (поза как перед танцем), история умалчивает, но никаких отношений между Маяковским и Лидией в результате не завязалось. Выбор был сделан. Может быть, решающую роль сыграл Оскар Уайльд. Маяковский ценил в женщинах ум, а нарочитого умничанья не терпел ни в женщинах, ни в мужчинах.

Элли говорит дальше: «Не знаю, сколько джина добавили в тот напиток, но явно больше, чем я могла выдержать. Жара, прогулка, подъем по крутым ступенькам — я и без джина упала бы в обморок!»

Таков был их любовный напиток. Ей — и вправду для любви на всю жизнь. А он… Он с ней не выпил

У него за морем уже была своя роковая любовь, возникшая без всяких зелий. Изольда из легенды должна была выпить напиток с королем Марком, а с Тристаном выпила по ошибке. Здесь всё было продумано, и король Марк в расчет не принимался. Наш герой мог бы сказать словами сердцееда Печорина из «Княжны Мери»: «Я спас ее от обморока на бале». Правда, сам и довел до обморока. Но потом спас.

Элли проснулась:

«„Пора домой“. — „Нет, только не домой! — возразил Маяковский. — Хотите поехать на Бруклинский мост, девочка? <…> Я хочу праздновать!“ —​ „Праздновать что?“ — „Праздновать! Праздновать! Нью-йоркские такси могут всё — даже отвезти русского поэта с двумя русскими девушками на Бруклинский мост среди ночи“».

Съездили. Полюбовались с моста на луну. Трое русских нью-йоркской ночью в тумане ходили по знаменитому мосту, ощущая его вибрацию как «гул, который проходит через всё твое тело», и один из них — русский поэт — был в эти минуты совершенно счастлив. Элли подробно писала, как он восхищался мостом, которому потом посвятил стихотворение. Но не в восторге перед инженерным достижением (действительно выдающимся) было дело: Маяковский праздновал новые отношения с этим городом, с необыкновенной строгой девушкой.

Потом Маяковский развез своих спутниц по домам. Они с Лидией договорились вечером сходить куда‑нибудь вместе. Он хотел сначала отвезти Лидию, еще побыть с Элли, но Элли не согласилась. Оставаться с ним наедине она не хотела: смущала ситуация, да и предупреждения Хургина не забылись [«Хургин сказал маме… <…> …что не будет знакомить ее с Маяковским, потому что тот был не только „интересным человеком“, но и „покорителем женских сердец“, то, что мы назвали бы „бабником“», — вспоминает дочь Элли Джонс]. Она вышла из машины первой и поднялась к себе.

Обложка: коллаж «Мела». Фото: © Олег Булдаков / ТАСС; Natasha Barsova, Kenny90 / Shutterstock / Fotodom