«Мои любимые книги почти никто не читал». Автор «Тани Гроттер» Дмитрий Емец — о своей необычной книжной полке

У Дмитрия Емца, по его же словам, очень капризный литературный вкус: он любит неизвестные книги и к чужим рекомендациям особо не прислушивается. В итоге его книжная полка получилась настолько уникальной, что редакция «Мела» уже купила лучшее фэнтези XX века и пятитомник «Добротолюбия». Поверьте — вы тоже не сможете удержаться.

«Неважно, что вы читаете ребенку, — он всё равно пока не улавливает смысл»

Моя бабушка любила читать мне вслух, когда я болел. Причем она выбирала достаточно странные книги: сегодня — сказка А. Н. Афанасьева «Медведь — липовая нога» (очень страшная сказка), завтра — письма Энгельса к Каутскому, а потом — учебник по физике твердого тела. Бабушка к физике не имела никакого отношения, она работала начальником химической лаборатории на метизном заводе. В ее подчинении было 120 человек, которых она называла «девочками». Я всё представлял себе девочек с косичками, позже увидел их, и оказалось, что девочки могут быть совершенно разного возраста.

Когда бабушка читала, я требовал еще и еще. Мне было два-три года — разумеется, я не понимал физики твердых тел и Энгельса. Но меня завораживала магия звучащего голоса. Неважно, что вы читаете ребенку, — он всё равно пока не улавливает смысл. Можно выбрать любую книгу, которая нравится лично вам. Главное, чтобы ребенок как можно больше слушал, учил новые слова и вообще приобщался к культуре чтения.

Истинная радость чтения открылась мне только в третьей четверти первого класса. Марина, моя одноклассница, отмечала день рождения — целый класс столпили и заперли в двухкомнатной квартире. Родители куда-то вышли, девочки не растерялись и загнали мальчиков в другую комнату. Мы же забаррикадировались от них диваном, и в процессе всей этой суматохи из шкафа вдруг выпала белая книга — «Пиноккио» Карло Коллоди. Сам не знаю почему, за вечер я прочитал все 300 страниц и обнаружил, что читать очень здорово.

Всё еще будучи первоклассником, я пошел в библиотеку на «Октябрьском Поле» и взял белое и очень потрепанное издание «Винни Пуха» Алана Милна. Я перечитывал его десятки раз, а потом раз 30–40 перечитывал «Карлсона» Астрид Линдгрен — он у меня под подушкой лежал. Причем именно «Карлсон» в синей обложке, с тряпочкой, все другие «Карлсоны» мне казались неправильными. Если в детстве привык к какому-то изданию, потом невозможно воспринимать другие.

В библиотеке я набирал по 20, 30, 40 книг, но моим кумиром оставалась именно Астрид Линдгрен. Можно сказать, что она стала моей литературной мамой: моя первая книга, «Дракончик Пыхалка», вдохновлена ее произведениями. Я хотел создать нечто настолько же веселое.

«Имя автора на обложке было совершенно не принципиально — я читал всё подряд»

В юношеском возрасте я очень любил «Черную стрелу» Роберта Стивенсона. Пожалуй, с ней связано мое первое ощущение любви. Молодой рыцарь сбегает от своего коварного опекуна и в лесу встречает паренька, который тоже бежит от опекуна. Их вместе преследуют, и лишь потом выясняется, что паренек на самом деле девушка. Между ними возникают еще не романтические, но очень трогательные отношения. Конечно, я ассоциировал себя с главным героем, много раз перечитывал эту книгу. Наверное, для меня это была некая книга-мечталка.

Когда человек очаровывается героем, он подражает не столько его поступкам, сколько рисунку его личности. Почему так заходит Джек Лондон? Потому что он пишет о героях, которые преодолевают любые трудности: «Вот он смог, отчего я не смогу быть таким же сильным?» Для меня таким персонажем был капитан Блад, созданный Рафаэлем Сабатини, — у него сложный, яркий характер.

В средней школе мне очень нравилась самая разная фантастика — Рэй Брэдбери, Стругацкие, Роберт Шекли, Айзек Азимов, Александр Беляев. Я перечитал всю огромную «Библиотеку фантастики», 50–60 томов. Имя автора на обложке было совершенно не принципиально — читал всё подряд.

Вообще взрослые и дети совершенно по-разному воспринимают литературу. Взрослый что-то оценивает, допустим, критикует стилистику, а ребенок просто читает, и самое важное для него — увидеть действие, иначе книга покажется скучной и будет заброшена. Тут как с едой — если блюдо не нравится, он не будет его есть. И объяснять почему незачем: просто невкусно.

Во многом книжные предпочтения объясняются темпоритмом. Раньше я был убежден, что сам придумал этот термин, но один знакомый музыкант меня разочаровал. Темпоритм — это скорость развития сюжета, темп повествования. И каждому возрасту соответствует свой темпоритм: чем старше становится человек, тем лучше он воспринимает медленную прозу. У Франца Кафки, Томаса Манна проза медленная, тягучая, вязкая — юному читателю такие произведения совершенно не подходят. Мне, например, особенно нравился Беляев: он такой радостный, стремительный.

«Я переубивал всех героев, потому что не знал, как закончить книгу»

Когда школьник много читает, для него произведение размером с «Капитанскую дочку» А. С. Пушкина — это чтение на один-два вечера. А если школьник жалуется, что не успевает прочесть, потому что ему якобы много задают, значит, на самом деле он вообще ничего не читает.

Современная система гуманитарного школьного образования, на мой взгляд, построена абсолютно неправильно

В современных школах учат писать сочинения-рассуждения — «Почему Печорин был лишним человеком?». Нужно сформулировать тезис, два аргумента, вывод. В результате сочинения превращаются в математический ребус, который школьники решают через не хочу, а потому получается слабо. После таких сочинений ничего никогда писать не захочется.

В XIX веке гуманитарные науки были гораздо сильнее, поскольку в меньшей степени изучались через сочинения-рассуждения. Педагоги призывали детей привыкать к разным жанрам: «Напишите к завтрашнему дню элегию», «Представьте, что какой-то человек должен вам большую сумму денег — напишите ему деловое письмо». Когда человек пишет в разных жанрах, он очень быстро перестает бояться письма как такового.

Мы с женой проводили небольшой эксперимент: наши дети писали небольшие фантастические рассказы, страниц на пять. К третьему-четвертому рассказу оценка по литературе и русскому автоматически вырастала на один балл. Ребенок не становится умнее, но он перестает бояться текста и начинает осознанно использовать пунктуацию. Бывает, человеку за семь, а то и больше лет обучения ни разу не выпадает случай поставить двоеточие. Шансы увеличиваются, если он сам пишет художественный рассказ и вдруг хочет показать диалог героев.

Я очень много писал в школе. Моя мама — журналист, писатель и поэт, а еще — очень хитрая женщина. Она аккуратно поощряла, чтобы на каждый день рождения бабушки я сочинял какой-то короткий рассказ — про фантастику, про кошку. Помню, я строчил эти рассказы ручкой в тетрадке и приклеивал к ним всяческие иллюстрации.

Наверняка рассказы были слабенькими, хотя между собой они сильно отличались по качеству. Если писать книгу с нуля, десятая страница получится в десять раз сильнее предыдущих. К сожалению, такой темп сохраняется только первое время. Спустя несколько книг прогресс замедляется.

Мама и бабушка, конечно, хвалили меня и к качеству совсем не придирались. Советую всем родителям подсказать детям такую идею подарка: «Напиши рассказ про робота, подарим его сестре». Согласитесь, творчество гораздо лучше шоколадки, притом купленной на ваш день рождения за ваш же счет.

Лет в девять-десять я как-то переписывал по памяти мифы Древней Греции. Не знаю зачем, просто захотелось. Думаю, уже тогда в моей голове закладывалась почва для «Тани Гроттер» и «Мефодия Буслаева». Лет в 12 я уже принялся писать первый роман на печатной машинке. Правда, хватило меня только на 10 страниц. Потом я переубивал всех героев, потому что не знал, как закончить книгу.

«Почему Толстой такой великий? Я, кажется, нашел разгадку»

Любимое классическое произведение в средней школе — «Война и мир», чуть меньше — «Анна Каренина» и, конечно, Чехов. Достоевского я тоже всего перечитал, но почему-то Толстой на меня больше всего повлиял.

Если представить прозу в виде линий, у большинства авторов она похожа на кардиограмму — то выше, то ниже, сплошные прыжки настроения, всё дерганое. Линия Толстого — точно состав паровоза: прямая, уверенная, мощная.

Почему Толстой такой великий? Я всё задавался этим вопросом и, кажется, нашел разгадку: на самом деле он пишет не романы

Любое произведение Толстого словно разбито на отдельные повести и рассказы, связанные одной темой. Темпоритм его произведений больше похож на темпоритм коротких жанров — всё равно что разделить марафон на много коротких спринтов и бежать с одинаковой скоростью. За этой разгадкой следует другая загадка: почему больше никто из писателей не использовал этот метод?

При этом позднего Толстого я практически не воспринимаю. «Воскресение» мне не понравилось: Лев Николаевич (в общем-то, это не секрет) заблудился. Он стал какой-то важный, слишком структурный, назидательный, морализирующий.

А вот Достоевский не морализатор. Хотя нет, он, конечно, морализатор, но совсем по-другому ощущается: поезд, четыре утра, и вдруг на меня и моего попутчика обрушивается пронзительная откровенность. Захлебываясь, он рассказывает мне такие вещи, которые не открывал даже самым близким людям, — что-нибудь о любви, непонимании, покинутости. Это ощущение самозабвенного бормотания размывает время, размывает реальность прозы — и вот я уже проваливаюсь в него.

Безусловно, такая откровенность захватывает. Видимо, есть некая магия в том, что Достоевский писал ночами. Местами самозабвенное бормотание исчезает — оттого его проза такая зыбкая, неровная. К слову, наверняка современный редактор сильно бы ее порезал. Я бы точно немножко эти неровности сгладил, убрал бы длинные анекдоты, еще что-то.

«Нужно узнать историю, литературу, а затем уже осваивать писательское мастерство»

Я не понимал, куда хочу поступать после школы, но знал, что я гуманитарий. Подавал документы на историко-архивный, филологический и на учителя английского языка. При этом я всегда чувствовал, что взгляд мой больше писательский, чем ученый.

Очень советую всем учиться именно на русском отделении филфака МГУ — оно самое книжное. В чем, например, главная ошибка литинститута — студентов там учат писать, но они не знают, что писать. Сначала нужно узнать историю, литературу, а затем уже осваивать мастерство, иначе история и литература могут перевесить и утопить.

В университетские годы я обожал древнерусскую литературу: мы должны были вызубрить биографию буквального каждого князя и его родственников. А биографии их очень запутанные: не разберешь, кто чей дядя, кто чей брат, а их там человек сто. Было ужасно сложно всех выучить, зато потом эти знания много раз мне пригодились — написал книжку «Древняя Русь. Литературные зарисовки к „Повести временных лет“» с рисунками Капыча (Алексея Капнинского).

По образованию я историк русской литературы XIX века, специализирующийся на Гоголе и на Чехове. Гоголь очень неровен. Когда занимаешься конкретным писателем, сначала проходишь путь от любви к ненависти, а потом — обратно к любви. Допустим, вы мною очарованы. Ну, условно, да? Если бы вы узнали меня ближе, наверняка из меня полезли бы какие-то тараканы, посыпались бы скелеты из шкафа — я далеко не так прекрасен. Однако, если еще глубже заниматься личностью, можно разглядеть тысячу ее противоречий, и ненависть снова превращается в любовь.

Ранний Гоголь очень стремительный: «Тарас Бульба», «Вечера на хуторе» — захватывающая юношеская проза. Вершина его творчества — первый том «Мертвых душ»

Кстати говоря, второй том Гоголь не уничтожал, цельного произведения никогда и не существовало. Он уничтожил тетрадь с какими-то версиями второго тома — он очень назидательный, сделанный как «Выбранные места из переписок с друзьями». При этом у Гоголя есть «Размышления на божественной литургии» — вот они уже прекрасны, хотя тоже какие-то очень методические.

«Писателям очень полезно читать нон-фикшен: в них больше реальной фактуры»

Жанром нон-фикшен я увлекся еще в старших классах школы. Помню, мне ужасно нравились письма Чехова. В чем их уникальность: Чехов будто всю жизнь готовился к тому, что его личность будет занимать литературоведов. Он не выкинул ни одного клочка бумаги, ни одного письма, ни одной записи. От большинства писателей только и осталось, что клочок дневника и три-четыре письма, а у Чехова было всё, причем в идеальном виде. Он сохранил даже переписку с мясником: «Дайте мне, пожалуйста, две отбивные».

Люблю читать биографии, дневники, письма, потому что литература представляется мне как целостный процесс жизни и творчества. Бывает, погружаюсь в какой-то вопрос и нахожу огромное количество книг, никому не известных, но исключительно фактурных, которые часто даже не издают. Булгаков говорил, что рукописи не горят. Прекрасно горят! Но, как филолог, я обязан постараться эту полусгоревшую рукопись где-то раскопать — это того стоит.

Лучшая книга XX века — двухтомные дневники Корнея Чуковского. Они просто гениальны

Во-первых, Чуковский писал их всю жизнь: первый в 15 или 18 лет, последний — перед самой смертью. Во-вторых, эти дневники сильно отличаются от других. Обычно писателей по большому счету интересуют только они сами: «Я скушал булочку», «Я страдал», «Болел палец», «Меня никто не любит». Они подают все ощущения от первого лица, сильно сужают восприятие реальности и нередко словно слепы ко всему вокруг.

Чуковский, напротив, жадно и искренне наблюдает за всем, что творится вокруг. Его дневник напоминает огромный глаз, который отражает всё, что видит. Понятно, местами там описаны и личные переживания, но глобально он описывает контекст его жизни, встречи и разговоры с современниками — Блоком, Горьким, Маяковским и другими. По сути, Чуковский вел хронику своей эпохи. После прочтения его дневников легче целостно воспринимать литературу XX века.

В дневниковых записях о творческих людях талант часто затмевает человека, и автор не замечает его слабости, не охватывает всего объема личности. А Чуковский в одном предложении любит своего собеседника, в другом — ненавидит, потом снова любит. И он настолько ясно передает диалоги, что у читателя возникает уникальный эффект присутствия.

Писателям очень полезно читать нон-фикшен: в них больше реальной фактуры. У нас есть только одна жизнь, но можно прожить тысячи других, взглянув на мир глазами авторов чужих дневников.

«Когда дядька пишет книжки для маленькой девочки — это полная шиза»

Человек полностью состоит из услышанных и прочитанных слов и сделанных поступков. И, судя по моим наблюдениям, если человек прочитает достаточно книг, например триста, он обязательно напишет триста первую. Писатели вырастают из очень прокачанного читателя. По творчеству автора всегда видно, сколько книг он прочитал. Как только перестаешь читать, пусть даже всего на три дня или неделю, начинаешь самопаразитировать, сползать — тексты получаются гораздо хуже.

Вообще, каждый писатель возникает на чьем-то фундаменте. Почему, например, Александр Сумароков, Василий Тредиаковский так и не стартанули? В XVIII веке мало еще было опорной базы — не на кого было опираться.

А еще писателю нельзя ограничиваться одним жанром — это очень важно. Если фантаст читает только фантастику, а автор любовных романов — романтику, их труд ничем не отличается от искусственного интеллекта. Прочитал сто книг, обучился их языку, запомнил сюжеты и написал сто первую — такую же.

На третьем курсе у меня появился первый компьютер с памятью на 1 мегабайт и пикселями размером с кулак. Сперва я писал на нем научные статьи, а затем короткие рассказики и «Дракончика Пыхалку». Наверное, я уже начинал мыслить как писатель.

Первые мои книги — детская литература для младшего школьного возраста, затем — блок фантастики: «Сердце пирата», «Город динозавров», «Робот-сыщик», «Мутантики». Потом мне захотелось написать что-то универсальное, и единственный такой жанр — фэнтези. Если фэнтезийный мир хорошо прописан, его любят и дети, и взрослые — взять, например, «Властелина колец» Джона Толкина, «Муми-троллей» Туве Янссон. Можно писать в полную силу и не стараться угодить целевой аудитории, которая всегда тебя тормозит. Автор должен быть максимум на пять лет старше своего читателя. Когда дядька пишет книжки для маленькой девочки — это полная шиза.

По той же причине я не писал «Таню Гроттер» от первого лица — в чужую кожу не заберешься. Бывает, очень хорошие авторы, особенно юные девушки, совершают ошибку и пишут книгу, например, от имени 40-летнего офицера спецназа. Очень странный спецназовец у них получается.

Если вам 14 лет, пишите книгу о 14-летней героине — все удивятся, как автор умудрился проникнуть в душу девушки. Никто не задумывается, что вы на самом деле пишете о себе

Например, недавно одна сотрудница скорой помощи, Мария Ким, написала книгу «Мой телефон 103». Она настолько фактурная, что теперь при взгляде на любую скорую помощь я уже знаю, что врачи сказали диспетчеру, когда остановились около продуктового магазина — купить газировку. Если вы пишете о том, что знаете, и герои занимаются тем же, поверьте — никто не оторвется от вашей книги.

Как-то меня и еще нескольких писателей пригласили на телеэфир. Мы долго сидели в гримерке, и я обратил внимание, что каждый автор похож на свою прозу. Там был дядька, который писал книги для автолюбителей, — не спутаешь, сразу понятно, что человек в теме. Про любой подшипник десять баек расскажет. Помню девушку, которая писала книги про любовь. Она буквально пришла вся в розовом и с бантиками. Другая девушка писала книги по дизайну — пока мы ждали эфир, она перетрогала всю мебель и стены. Если бы я вдруг начал писать любовные романы или книжки о дизайне, от меня бы сразу отвернулись все читатели.

«Зачем я написал „Таню Гроттер“? Просто у меня очень развито конкурентное чувство»

У меня достаточно большой читательский опыт и очень капризный вкус. Если мне посоветуют какого-нибудь исполнителя современной музыки, я соглашусь, поскольку ничего в ней не понимаю. Но чужие книжные рекомендации для меня ничего не значат. Довольно часто всеми восхваляемые писатели кажутся мне не очень хорошими, а совершенно безызвестные — гениальными. Думаю, о существовании моих любимых книг знает разве что один человек из сотни.

Допустим, «Чистый Дор» Юрия Коваля — замечательная книга. А еще мне очень нравится «Рожденный бежать» Кристофера Макдугла — книжка о беге на сверхдальние дистанции. Одно время я очень много бегал.

У меня нет любимого жанра, их несколько, но фэнтези однозначно в их числе. Одна из моих любимых книг — «Расторжение брака» Клайва Льюиса. Это очень короткая, но очень целостная, мощнейшая книга, которая лежит в основе всей христианской британской литературы XX века. Моя «Школа ныряльщиков» вдохновлена Льюисом.

Еще один гениальный писатель — Михаил Успенский, написавший книгу «Там, где нас нет». Я считаю себя умным человеком, но, читая прозу Успенского, понимаю, что знаю гораздо меньше, чем он. Чувствуется, что он прочитал какое-то невообразимое количество книг. Я согласен не со всеми его тезисами, но владение жанром фэнтези и чувство юмора у него потрясающие.

«Таня Гроттер» начиналась как пародия на «Гарри Поттера» Джоан Роулинг. Зачем я ее написал? Просто у меня очень развито конкурентное чувство: прохожу мимо турников, вижу, как кто-то подтягивается, и сразу хочется подтянуться еще больше.

Однако довольно быстро, приблизительно к концу первой книги, «Таня Гроттер» приобрела самостоятельное звучание. Во-первых, любая пародия быстро забывается. Во-вторых, пародия не может быть длинной. Если я буду передразнивать, допустим, какую-нибудь старушку, первые десять минут вам будет смешно, следующие десять вы уже начнете напрягаться, а еще через десять мне нужно будет вызвать скорую помощь — что-то заклинило.

В серии «Тани Гроттер» выстроилась целая вселенная: 14 канонических частей основной линии, один сиквел и два приквела, которые вышли совсем недавно — «Сага о Школе вождей» и «Молот Тельхинов». Из «Тани Гроттер» выросла и стала самостоятельной вселенная «Мефодия Буслаева». В ней 19 частей, я очень ее люблю. И «Школу ныряльщиков» очень люблю, в ней 12 частей. А всем, кто уже прочитал мои основные сериалы, советую «Пегас, лев и кентавр» — очень взрослое фэнтези.

«Если птица летит низко, великан сможет до нее дотянуться»

Главная ценность человека, главное его увлечение и стремление всегда незаметно просачиваются в героев. В детстве и юности со мной была книга «Папа, мама, бабушка, восемь детей и грузовик» Анне-Катрине Вестли, потом я много раз ее перечитывал. Очень крутая история, она просто сбивает с ног. Думаю, именно эта книга впервые заложила во мне ценности, которые отражаются уже в моей жизни и творчестве. Теперь я многодетный отец, и моя книга «Бунт пупсиков» — о многодетной семье. Пожалуй, лучшая моя книга в реалистическом жанре.

В большей степени меня воспитывала бабушка, мама всё время была на работе. Раньше существовала такая страховка: родители вносили сумму, и ребенок по достижении совершеннолетия получал в банке 1000 рублей — на эти деньги можно было мотоцикл купить. Моя бабушка каждый месяц вносила деньги, копила для меня эту сумму и умерла буквально за неделю до моего 18-летия — чуть-чуть не дожила. К моменту, когда мне выдали эти деньги, они настолько обесценились, что на них уже можно было купить разве что несколько книг.

Я купил пятитомник «Добротолюбия» в репринтном издании — такие черные книжки. Первый том составляют очень образные поучения и наставления преподобного Антония Великого (один из основателей христианского отшельничества и монашества в пустынях Египта IV века) — они на меня особенно повлияли.

Например, мне запомнилось видение Антония Великого о страшном черном великане с длинными руками. Человеческие души пролетали мимо него, как птицы. Если птица летела низко, он легко сбивал ее рукой, и она падала в огонь. Птиц, которые летели высоко, великан достать не мог и только скалил зубы им вслед. Мне действительно кажется, что такое существует. Я и сам часто думаю: если птица летит низко, великан сможет до нее дотянуться. У Антония много сильнейших образов. Я вам очень советую «Добротолюбие», но только настоящее, классическое «Добротолюбие», а не как сейчас издают.

Наверное, единственная книга, которая меня исцеляет, — Евангелие. Хорошая практика — прочитывать по главе Евангелия каждый день.