«Дети читают классику как записки о жизни инопланетян»: писатель Дмитрий Данилов — о любимых книгах и школьной программе

Дмитрий Данилов — писатель и драматург, автор пьес «Человек из Подольска» и «Серёжа очень тупой», а также участник книжного фестиваля «Красная строка», который пройдет 21–23 августа в Екатеринбурге. Мы поговорили с Дмитрием о книгах, которые он любит и перечитывает, писателях, повлиявших на его собственные тексты, и о том, что стоит (и чего не стоит) читать современным школьникам.

«Я мог часами читать «Большую советскую энциклопедию”»

Первая книга, которую я помню, — «Что я видел» Бориса Житкова. Недавно освежил ее в памяти, понял, насколько сильно она на меня повлияла. Это прекрасная детская книга, я уверен, одна из лучших детских книг в русской литературе.

Мир там описан глазами маленького мальчика — ему лет пять, может, даже меньше. Он впервые едет далеко от дома на поезде, и для него большой город, вокзал, кассы, билеты, паровоз — всё это впервые. Происходит это в тридцатые годы прошлого века, когда дети были в десятки раз менее информированы, чем сейчас. Ни интернета, ни телевидения не было, только радио, книжки и рассказы взрослых, так что к пяти годам среднестатистический мальчик еще мало чего видел. Они живут в Гатчине, мама везет его в Москву, они гуляют по Красной площади, потом едут к бабушке на дачу.

Для мальчика всё впервые: и улицы, и вагон, и мосты, и реки. И всё описано очень непосредственно.

Задним числом я понимаю, что это было первым серьезным литературным влиянием

Когда я, уже став взрослым, начал писать, довольно многие тексты получились примерно в том же духе, тоже «что я видел».

Читать я научился очень рано, мне еще трех лет не было. Любовь к чтению мне привила мама: она много читала, собирала домашнюю библиотеку и работала корректором в издательстве. С художественной литературой она не работала, зато по внутренним издательским каналам можно было доставать довольно дефицитные книги.

Художественную литературу в детстве я читал мало и к школьной программе относился без большого энтузиазма. Зато обожал энциклопедии, справочники, мог часами читать «Большую советскую энциклопедию», брать любой том и читать подряд — про людей, страны, города, события прошлого. Мне всё было дико интересно. Мама знала эту мою склонность, старалась находить для меня интересные вещи. Помню, как с удовольствием перечитывал книгу про историю Олимпиады…

«До классики надо дорасти. Это чтение университетское, но никак не школьное»

Школьную программу я читал, но особой любви к ней не испытывал. Помню только, что огромное впечатление произвело «Преступление и наказание». Как и на любого школьника, в общем-то.

Стоит ли давать читать эту книгу подросткам в шестнадцать лет, я судить не берусь. Мне кажется, вопрос надо ставить шире — о том, что вообще нужно читать на литературе в школе. Я считаю, акцент стоит делать на современной литературе, а о классике достаточно дать самое общее представление: что она есть, что это важная часть нашего культурного наследия, что это всемирно признанные шедевры. Читать же советую произведения из коротких списков литературных премий, например «Большой книги» и «Ясной Поляны».

Поддержите «Мел»: отметьте нас галочкой в Google — и классные, интересные, важные тексты будут появляться в вашей ленте чаще.

Поставить галочку

Я и сам стараюсь следить за современной литературой, много читаю новых авторов. В этом году, например, участвую в книжном фестивале «Красная строка». А вот к русской классике у меня отношение довольно избирательное. Горького я, например, никогда не любил. Мне кажется, судьба искусственно вынесла его на большие высоты: многое случилось с ним в нужное время и в нужном месте. И он стал всемирно признанным классиком, хотя, на мой взгляд, далеко не самый сильный писатель своего времени.

Тот же Лесков для меня на две головы выше, хотя он и не входит в число классиков «первого ряда». Он прекрасный, великий писатель. Его «Очарованный странник» — самое яркое и точное описание русского человека, который в себе сочетает абсолютно черное зло и почти святость. Это удивительный, потрясающий текст.

Один из немногих классиков, которых я бы давал читать в школе, — Чехов. Он для меня главный классик. И он удивительным образом современен — и в прозе, и в драматургии. Я люблю все его пьесы, часто их перечитываю. Из прозы больше всего люблю повесть «Моя жизнь» — ее я прочитал уже взрослым, это было огромным потрясением: трагическая вещь. Чехов в ней предвосхитил экзистенциализм, опередил свое время лет на пятьдесят, если не больше.

Глубоко погружаться в «Войну и мир», «Преступление и наказание» или «Евгения Онегина» современным детям трудно, потому что классику они читают как записки о жизни инопланетян. Если специально не давать им Лотмана («Беседы о русской культуре. Быт и традиции русского дворянства (XVIII — начало XIX века)». — Прим. ред.), где всё это прокомментировано, они мало что поймут и ничего из книги не вынесут. Гораздо полезнее учить их мыслить, оценивать произведения, делать свои личные выводы, а не опираться на те, что написаны в учебнике. До классики надо дорасти. Это скорее чтение университетское, но никак не школьное.

Многие думают, что школьная литература как предмет призвана привить детям любовь к чтению. Я с этим не согласен: влюбляться в книги надо в детстве.

По-моему, бесполезно заставлять взрослого человека полюбить чтение. Его надо оставить в покое

«Язык можно мять, как глину»

Читать художественные тексты более-менее регулярно я начал по возвращении из армии. Я успел послужить в Советской армии, вернулся в 1989 году, в самый разгар перестройки. Тогда рухнули цензурные ограничения, хлынул огромный пласт книг, которые в Союзе либо прямо запрещали, либо просто не печатали. Я всё это очень активно читал: покупал журналы, был подписан на «Новый мир», читал «Знамя» и «Юность». Много читал эмигрантскую литературу и ту советскую, которую прежде не пропускали.

Я мыслю скорее авторами, нежели книгами

Помню, в тот период начал много читать Хармса — он до сих пор один из самых любимых моих поэтов и прозаиков. И Леонида Добычина. Из тогдашних современников меня очень поразил Юрий Мамлеев. Я рад, что сильно позже мне посчастливилось с ним познакомиться и пообщаться. На мое понимание литературы сильно повлиял Платонов — своей уникальной работой с языком. Через его произведения я понял, что язык можно мять, как глину, и лепить из него что хочешь.

Далеко не все книги и авторы производили на меня такое впечатление. Вот Набоков тоже, казалось бы, мастер языка. Его я всегда уважал, но никогда особенно не любил. Не мое. Лимонов тоже большой писатель, мне нравится его «Нью-Йоркская трилогия». Но в ряд любимых писателей ни того ни другого не поставлю.

Хармс, Платонов, Добычин и Мамлеев меня подтолкнули к тому, чтобы начать писать самому. Я начал писать рассказы, но как-то забросил: не было литературной среды. Я пытался пристроить тексты в тогдашние журналы, но особо успеха не имел. Вернулся я к письму уже после тридцати, в 2001 году, и с тех пор пишу более-менее постоянно.

«Мои тексты посвящены обыденной реальности»

Я очень люблю железнодорожные станции: сесть на платформе и смотреть, как мимо идут поезда, как ведутся работы, как пассажиры приходят, уезжают, разговаривают. В городе могу так же сесть на скамейку и довольно долго смотреть на прохожих и машины. Почему мне это нравится, объяснить не могу: особенность темперамента. Я люблю наблюдать текущую мимо жизнь.

Многие мои тексты посвящены обыденной реальности, повседневности — романы «Описание города», «Горизонтальное положение» и книга «Сидеть и смотреть».

Наверное, поэтому мне очень близок Карл Уве Кнаусгор, норвежский прозаик. Сейчас я с большим интересом читаю его книги. У него есть огромный шеститомный цикл под очень провокационным названием «Моя борьба», по-норвежски — Min kamp. В нем он описывает свою биографию: пишет о детстве, об отце, о первой работе, описывает свои первые писательские шаги. Вроде скучная литература, ничего особенного не происходит, да и описано всё с такой специфической северной унылостью. Но при этом невозможно оторваться. Я пока что прочитал четыре тома из шести.

Похожий интерес к повседневности и литературным экспериментам нахожу у Жоржа Перека — французского автора XX века. Его можно назвать современным классиком, он был экспериментатором, и несколько его текстов мне тоже очень близки. У него есть потрясающая повесть с названием из одной буквы — «W». Описывать ее не буду: настолько крышесносящее произведение, что лучше просто его прочитать. У него есть еще одна очень хорошая книжка. Я нигде не встречал ее русского перевода и читал по-французски. Если перевести название, получится что-то вроде «Попытки внимательного наблюдения за жизнью одного парижского уголка». Тоже литературный эксперимент. У него вообще много экспериментов: например, большой роман «Исчезание» (La Disparition, 1969), в котором не используется буква «е», самая частая гласная во французском языке.

«Любимых книг у меня десятки»

Назвать свою любимую книгу мне очень трудно. Считаю, на этот вопрос легко отвечать человеку, который за жизнь прочитал примерно три книги: две не зашли, третья получше — вот она и любимая. А когда на тебя повлияло очень много книг, выделить одну, да даже три — почти невозможно. Любимых книг десятки.

Поэтому вместо списка любимых книг могу назвать те, которые читаю сейчас. «Неокончательный диагноз», мемуары Александра Нилина. В книге он вспоминает людей и места, связанные с его жизнью и литературной средой: Виктора Шкловского, Евгения Евтушенко, Евгения Рейна, Анатолия Наймана и других.

Еще читаю сборник рассказов Александра Чанцева «Духи для роботов и манекенов». И еще у меня давно стоит недочитанный сборник интервью Егора Летова: ему на сайте писали вопросы, он отвечал — потом эти ответы собрали под одной обложкой. Я всегда читаю параллельно несколько разных книг. А вот перечитываю их довольно редко: не хочу тратить время — столько еще предстоит прочитать.

Обложка: коллаж «Мела». Фото: © Сергей Фадеичев / ТАСС; RoseRodionova / Shutterstock / Fotodom; фото Лескова Н. А. Чеснокова / Wikimedia Commons; Хармс / Wikimedia Commons