«Профессия учителя в России — самая униженная и обесцененная»: стендап-комик и бывший педагог — о работе в школе

Редактор «Мела» Настя Широкова заметила комика Бориса Зелигера на педагогическом стендапе, о котором мы выпускали материал. Оказалось, он не просто шутки шутит, но еще и был учителем три года в небольшой частной школе. Мы поговорили с Борисом об этом опыте, а еще — о труде учителей, их зарплатах и проблемах в образовании.

«В педагогических вузах не учат отдавать детям частичку души — в этом проблема»

Я дважды бросал учебу в педагогических и так и не получил образование учителя. Держался по полгода в разных вузах, но мне, во-первых, там просто не нравилось. Во-вторых, я, честно говоря, не очень верю, что педагогике можно научить. Это творческая профессия, хоть мы очень часто об этом забываем и не называем в одном ряду с музыкантами, писателями и художниками учителей. А это всё же работа, к которой у тебя должна быть предрасположенность — кому-то это дано, а кому-то нет.

В-третьих, как бы ванильно это ни звучало, но в это дело нужно уметь вкладывать душу. Ну хотя бы частичку — уж не будем всё детям отдавать.

И без этого никак: нет никаких алгоритмов, как научить чему-то разных детей в одном классе

Для этого нужно подбирать разные формулировки, искать разные пути, способы объяснять. И этому в педагогических вузах не учат.

Понятно, что, когда ты начинаешь работать учителем, неплохо бы знать что-то про возрастную психологию и педагогические приемы — я всё это не отрицаю, но это, мне кажется, больше дополнение к тому, какой ты человек и насколько хорошо ты знаешь предмет, нежели что-то главенствующее.

А я свой предмет — математику — знал хорошо, да и учил детей неплохо. У меня мама работает репетитором уже лет 20, и однажды волею случая, еще школьником лет 10–11, мне пришлось ее подменить и помочь своему ровеснику сделать уроки. Мама тогда сильно заболела, а если она не придет, то ребенок появится в школе без домашнего задания — так нельзя. Она отправила меня к этому мальчику, заплатила денег, которые ей полагались, и мне это понравилось. Я подумал, что это крутая штука, сказал маме, что я тоже так хочу, и она ответила: «Ну давай подождем несколько лет, и я тебе с этим помогу». В итоге я с 14 лет сам занимался репетиторством и параллельно хорошо учился в физмат-лицее. То есть для того, чтобы помочь кому-то с той же математикой, я был достаточно компетентен. Плюс, видимо, у меня был дар доходчиво объяснять.

Я несколько лет занимался репетиторством, активно делал это, когда переехал учиться в Москву, потому что надо было чем-то зарабатывать. А потом меня позвали работать учителем математики в частную школу по знакомству — это даже не скрывали. Но все-таки по знакомству — не равно по блату. За три года, что я работал там, было уволено очень много учителей, которые плохо учили детей, а у меня, видимо, все-таки получалось. Так что да, я стал учителем благодаря знакомству, но мне не стыдно за качество своих уроков.

«Мимоходом я еще вел у детей музыку»

Итак, я попал в школу — учителем математики, но так получилось, что я еще мимоходом вел у детей музыку. Это только открывшаяся школа, где сначала была только началка, учителей не хватало, да и кто будет ездить в ближайшее Подмосковье два раза в неделю на один-два урока? А чтобы стать там педагогом по музыке, достаточно было уметь подбирать песни и аккомпанировать, играть на фортепиано — эти навыки у меня есть, поэтому меня и решили поставить на ведение этого предмета у 1–4-х классов.

Это не были классические уроки музыки в привычном понимании — скорее, мы с детьми просто пели разные песни, причем, как мне нескромно кажется, хорошие. Мы пели «Битлз», Земфиру*, Аллу Пугачёву, какие-то детские и тематические праздничные песни и вообще чудно проводили время — думаю, детям это нравилось. Ну а если я вдруг смог какую-то частичку неплохого музыкального вкуса в детей заложить, я этому очень рад.

Сказать, что я хороший учитель музыки, я, конечно, не могу. Хороший учитель математики? Скорее да, чем нет

Ну и ее, что очевидно, мне больше нравилось преподавать. Хотя у меня было в первое время ощущение, что я не вывожу.

Помню, в какой-то момент первого учебного года у нас был разговор с директором, мной инициированный, где я честно сказал, что всё это очень странно и меня нужно менять на кого-нибудь другого. Хорошо, что она уговорила меня остаться и сказала, что все эти трудности — временные. В общем, оказалась права.

Мне нужно было время, чтобы перестроиться с индивидуальных занятий на групповые — там классы маленькие, по 5–7 человек, не такая сложная задача, но я не представляю, как после репетиторства прийти в обычную школу, где 30–40 детей, не дай бог. Хорошо, что такого гигантского контраста не было — от меня требовалось просто привыкнуть. И понять, что маленькие дети — не мои. А вот 4-й класс и со временем открывшиеся пятый и шестой — это ко мне. У каждого учителя, говорят, есть свой комфортный возраст учеников. Вот, видимо, мой — это средняя школа.

Начальная школа подразумевает больший процент игры в уроках. Ты отчасти должен выдавать урок за развлечение, и это не совсем моя органика. Есть учителя, которые прекрасно это умеют делать, и у нас такие и работали: кому-то из них было тяжело со старшими, которые им кажутся «конями огромными с подростковыми проблемами», и эти учителя сторонились средней школы. А у меня, наоборот, очень много уроков идет через приколы, которые ребята из 4–6-х классов уже могут понимать. С первым-вторым классом ты особо не вкинешь никакую шутку, а пятиклассники вполне всё понимают, поэтому мне легче было найти с ними общий язык.

«Зарплата учителя в России даже не смехотворная, а постыдная»

Мне повезло, что я работал в небольшой частной школе: у меня не было моментов, которые меня сильно бесили, и родителей, выводящих из себя. Мне нравилось работать учителем из-за глобального осознания того, что я смог чему-то научить детей и что они делали что-то с улыбкой — это вообще чудесно. Очень приятно было осознать, что по меньшей мере одного ребенка мне удалось влюбить в математику — это, пожалуй, самое большое мое достижение как педагога за три года.

В то же время я не могу представить, как работается учителям в государственных школах — я преклоняюсь перед ними. Это люди, которые даже не за смехотворную, а за постыдную зарплату (кроме Москвы и, наверное, регионов Крайнего Севера) делают самое важное дело — воспитывают человека человеком.

Почему вопрос зарплаты важен? Потому что ни на одну низкооплачиваемую работу не будут приходить люди умные и талантливые, а поскольку учитель — одна из самых важных профессий, туда именно такие люди и должны приходить, но, видимо, этого пока не будет.

И мне безумно больно, что в нашей стране эта профессия самая униженная и обесцененная

В системе гигантское количество проблем — с бюрократией и тем же самым количеством учеников в классах. Невозможно научить чему-то 40 детей. Тем более что с каждым годом разброс в их знаниях и умственных способностях растет. И как учителю в этом спектре очень разных детей разбираться и научить их всех одновременно — это абсолютно непонятно.

Вообще, желание обучать всех массово и всех стричь под одну гребенку — плохое. Надо стремиться к тому, чтобы обучение было всё более и более индивидуальным, а учитывая, что количество детей в классах растет, государство идет в какую-то другую от индивидуальности сторону. Еще единая программа… это тоже глупость. Все дети разные. И учителя тоже разные.

Я считаю, что системе образования нужен бюджет побольше, чтобы достойно оплачивать труд учителей, упор на индивидуальность в обучении и быть лояльнее к молодым педагогам. Последних должно быть больше. Да, может, они где-то будут допускать ошибки, но у них горят глаза. Они незадолбавшиеся — слово «уставшие» не подходит к большей части современных учителей со стажем. И в этом их (молодых) большое преимущество.

Поддержите «Мел»: отметьте нас галочкой в Google — и классные, интересные, важные тексты будут появляться в вашей ленте чаще.

Поставить галочку

«Школа помогала раскрыться моей светлой стороне»

Я проработал в школе три года, и меня долгое время держало там то, что я как стендап-комик (я совмещал учительство и комедию) так или иначе всегда раскрываю какие-то негативные свои черты. Комик должен быть циничным, должен критически на всё смотреть. Темы в стендапе постоянно рождаются из негативных эмоций: всех же стендап-комиков всё время что-то бесит, они вечно чем-то недовольны.

И я для себя объяснял так, что работа в школе — это такая вещь, которая дает возможность раскрыться моей светлой стороне: созидательной, доброй, сентиментальной. Это те качества, которые в стендапе очень сложно проявить. И радостно было, что эту доброту и эту любовь, которые, хочется верить, живут в каждом человеке, у меня была возможность «излить» на детей. Разумеется, и пользу какую-то принести.

Потом, наверное, совпало несколько факторов: работы со стендапом у меня стало больше, а в школе, где я работал, старшие и средние классы — мои — приказали долго жить, и мы вернулись к концепции началки. И совокупность этих факторов повлияла на то, что я перестал быть педагогом. То есть нельзя сказать, что я уволился из-за каких-то проблем: просто так получилось, что школа, просуществовав три года, не расширилась на средние классы до седьмого. Она расширилась до шестого, и мы думали, что так оно и будет продолжаться, но средняя школа, видимо, оказалась очень нерентабельной: детей туда приходит меньше, а учителей она требует больше. И когда стало понятно, что в 7-м классе понадобится еще больше педагогов, ведь там добавляются предметы, всё схлопнулось.

Если бы этого не случилось, я бы не оставил детей и не ушел. Даже несмотря на количество работы

Я бы не стал брать еще какие-то классы, но эти дети, которых я учил три года… У меня было бы ощущение, что я бросил своего ребенка. И я бы, конечно, не допустил такого.

Я помню, как проводил последний урок. И я, и дети знали, что заканчивается учебный год и мы с ними расстаемся. И где-то недели за полторы до этого урока я подумал, что надо успеть дать им что-то ценное, и сказал: «У нас с вами две математики стоит. Если я вас чему-то не научил за три года, я уже не успею. Давайте мы с вами на последнем сдвоенном уроке просто пообщаемся, чтобы вы задавали вопросы — любые, которые вы захотите. Я не накладываю вообще никакой цензуры на ваши вопросы. Что хотите, то и спросите. В конце концов, я ровно после этого урока официально перестану быть вашим учителем, и моя доля ответственности за то, чего учитель не должен говорить детям, просто нивелирована. Я понимаю, что вам иногда нужно и хочется задать какие-то вопросы человеку более опытному, чем вы. Я вам даю такую возможность».

Дети офигели: «Прям любой вопрос?» А я подумал перед тем, как это сказать и предложить, и не смог придумать такие, на которые я не смогу ответить, и сказал: «Если вы такие талантливые, что придумаете такой, я обещаю, что не буду ругаться. Самое худшее — просто скажу „без комментариев“».

В итоге мы с ними пошли в пекарню — нам казалось странным садиться в классе. Я попросил ребят на бумажках написать вопросы, можно было сделать это анонимно, можно было подписать, и была парочка человек, которые, как мне видится, воспользовались этой возможностью. Сейчас не вспомню точно, какие были вопросы, но точно была группа про отношения и про то, как их строить, один мальчик спросил про военкомат, кто-то просто интересовался внутришкольной жизнью учителей и моим мнением о происходящем.

Много было поднято тем, которые надо обсуждать с детьми, а им не с кем. Пожалуй, организовать такой разговор — одно из лучших решений, которое я предпринимал за три года работы учителем. И я очень рад, что так поступил.

«Я бы вернулся в школу, но…»

Если пофантазировать, вернулся бы я в школу, что ж… В государственную я бы никогда не пошел. И это не претензия к государству, это претензия к количеству детей в классе. Я просто шляпу снимаю перед учителями, которые вывозят ведение уроков в классах по 30–40 детей. Я искренне не представляю, как это.

А в частную школу? Как бы так ответить, не сгущая сильно краски. В последнее время всё чаще приходится задумываться: а что, если со стендапом как с индустрией в стране что-то накроется? Предпосылок, ясное дело, становится всё больше и больше. Их пока не очень много в абсолютной величине, но их количество увеличивается. Например, в Белоруссии стендап-комикам для выступления уже нужно получать удостоверение артиста и отправлять текст большого концерта цензорам. И, естественно, я задаю себе вопрос: «А что будет, если в России станет так же?»

Рассмотрю ли я как один из возможных путей возвращение в педагогику? Да, но надеюсь, что этого всё же не произойдет — не потому, что я так не хочу к детям, а потому, что хочется, чтобы у меня со стендапом всё было хорошо.

*признана иностранным агентом в РФ.

Обложка: коллаж «Мела». Фото: © личный архив Бориса Зелигера