Мангуст по кличке Сволочь и скорпион в пивной кружке: 6 историй о домашних животных наших любимых писателей

Что Бродский любил котов, а Маяковский — собак, вы и без нас знаете. А вот зачем Ибсен писал пьесы под присмотром скорпиона, как поползень спас квартиру Горького от агентов охранки и почему Стейнбек считал лучшим корректором своего сеттера, вы, наверное, не слышали. Сейчас всё расскажем.

Мангуст по кличке Сволочь

• Хозяин: Антон Павлович Чехов

Мангуста по кличке Сволочь Чехов привез с Цейлона — туда писатель заглянул на обратном пути с Сахалина, где документировал быт ссыльных. Помимо Сволочи, Чехов привез в Россию еще двух мангустов — Виктора Крылова и Омутову. Позже, правда, выяснилось, что Омутова никакой не мангуст, а циветта — живущее на деревьях кошкообразное млекопитающее.

Сволочь и компания были настоящей гоп-командой. Поселившись в московской квартире писателя, они били посуду, драли обои, могли во время уборки вцепиться в швабру и напугать поломойку. Чехова проказы животных умиляли — писатель называл мангустов помесью крысы с крокодилом, тигром и обезьяной и говорил, что их нрав ничем не отличается от поведения повзрослевшего котенка. Непонятно, был Чехов действительно так снисходителен к питомцам или просто рисовался перед гостями и, главное, гостьями, которых мангусты пугали и занимали чрезвычайно.

Поддержите «Мел»: отметьте нас галочкой в Google и классные, интересные, важные тексты будут появляться в вашей ленте чаще

Поставить галочку

Просто выдра

• Хозяин: Майн Рид

Под конец жизни Майн Рид решил, что он диснеевская принцесса — поселился за городом и окружил себя множеством диких зверей. От вольеров к хлеву, а потом к курятнику одряхлевший писатель дни напролет курсировал на костылях и всячески умилялся.

В числе питомцев Майн Рида значились барсук, ястреб, сова и сорока — всех он когда-то подобрал детенышами и птенцами, а затем выходил и оставил жить у себя. Птицы были не против, а вот барсук постоянно норовил удрать из клетки.

Самым верным спутником Майн Рида стала выдра. Она ела с писательских рук, свободно бегала по ридовскому поместью и почти всегда возвращалась в дом на ночлег. Там у постели Майн Рида ее неизменно ждали молоко и рыба.

Сеттер по кличке Тоби

• Хозяин: Джон Стейнбек

Известную повесть «О мышах и людях» Стейнбека могли издать на три месяца раньше, если бы единственный ее черновик не был съеден ирландским сеттером по кличке Тоби. Стейнбек неумно оставил Тоби, еще щенка, наедине с повестью на целую ночь, и тот разорвал ее на куски.

В одной из бесед Стейнбек признавался, что сперва был вне себя от гнева и даже выпорол щенка (осуждаем). Но от совсем непоправимых последствий себя и собаку спас: «Зачем губить животное из-за рукописи, в качестве которой сам же сомневаешься?» Весьма вероятно, что Тоби и правда спас «О мышах и людях» от критиков и статуса проходной повести.

Много лет спустя клочок первой рукописи, уцелевший под зубами Тоби, был выставлен семьей Стейнбека на аукцион. Эксперты оценили лот в $3000.

Скорпион-вегетарианец

• Хозяин: Генрик Ибсен

Когда Ибсен жил в Риме, к нему в комнату пробрался небольшой скорпион. Хорошо бы его тапком, но автор «Пер Гюнта» поступил умнее — поймал паукообразное и накрыл его пивной кружкой. Скорпион долгое время жил под ее куполом прямо на писательском столе и питался размягченными чайной ложкой сливами и грушами.

Ибсен был творческим человеком и не знал, что скорпионы — хищники. И считал, что бесплодные попытки впиться жалом в куски фруктов производят на животное эйфорический эффект. Скорее всего, это были конвульсии.

У критиков есть красивая теория, что Ибсен оставил скорпиона себе, чтобы смотреть на него и духовно напитываться ядом. Он якобы нужен был драматургу в работе над «Брандом» — очередной пьесой, которая поначалу складывалась недостаточно острой и едкой.

Сухопутный омар

• Хозяин: Жерар де Нерваль

Вообще, малоизвестная фамилия, но в Париже 1840 года де Нерваля знали все — и далеко не по стихам. Он был провокатором, чудаком и бузинго — столичным приверженцем идеи, что Франция скатилась в серость и чванство, бороться с которыми нужно эпатажем и новой искренностью.

Очевидно, частью этой программы были прогулки де Нерваля с живым омаром — на поводке из голубой атласной ленты. Да, омары умеют ходить! Правда, медленно, да и устают они быстро. Так что прогулки были неспешными и короткими, не больше часа. Местом для них обыкновенно был сад Пале-Рояль. Там и песок под ногами (в интересах омара), и почтенная публика (на радость поэту).

Когда де Нерваля спросили, все ли у него дома, тот вспылил и ответил, что в прогулках с омаром нет ничего экстраординарного. Вряд ли он сам в это верил, но аргументация была довольно крепкая. Омары, настаивал поэт, лучше собак: потому что тихие, не лают и не нарушают ничье личное пространство в поисках ласки или новых запахов. Оправдывал себя де Нерваль еще и тем, что Гёте (сам Гёте!) тоже собак не любил, но никто не считал его притом сумасшедшим.

Вороватый поползень

• Хозяин: Максим Горький

Эту полуисторию-полубайку рассказал однажды соратник Горького, музыкант и большевик Николай Буренин. Что точно правда, так это то, что буревестник революции был неравнодушен к птицам. До эмиграции Горький держал в московской квартире отдельную комнату с канарейками, синицами, пеночками, чижами и поползнем. Последний пользовался в квартире Горького привилегией летать где вздумается.

Особенность этой птицы — запасливость. Поползни любят утащить в гнездо всё, что плохо лежит. У Горького в доме плохо лежали пуговицы, ложки, ножнички, наперстки и в особенности папиросы. Те исчезали из шкатулки на столе очень быстро.

А теперь часть истории, похожая на вымысел (так или иначе, напечатанный в «Костре» за 1957 год — со ссылкой на Буренина).

Когда Горький с женой уехали в Финляндию, в квартиру нагрянули сотрудники сыска и начали обыск. Они уверены были, что в квартире у Горьких революционеры организовали склад взрывчатки и боеприпасов.

По всем канонам классического детектива полиция сразу направилась в горьковский птичник. Чуть ступили они на порог, как с карниза посыпались в невероятном количестве папиросы. Гости решили, что это засада, а упавшие папиросы начинены взрывчаткой. Утвердились они в этой мысли, услышав из-за спины истерический, будто злобный смех Липочки — домработницы Горьких.

Обыск мгновенно свернули. Хотя смеялась Липочка вовсе не в предвкушении возмездия, а потому что обнаружила наконец, где поползень складировал папиросы Горького. Местом для схрона служил карниз над портьерой, которую сыщики чересчур по-хозяйски одернули при входе в птичник, чем и вызвали сигаретный дождь.