Остался с носом: как я съездил на фестиваль клоунов и вернулся патриотом

На выходных в Старице — на родине легендарного клоуна Карандаша — прошел «Карандаш-фест». На два дня уездный город, где аисты вьют гнезда, а время почти замерло, приехало 10 000 гостей (2 000 из них получили паспорт клоуна), 300 артистов, 13 клоун-театров. Помимо прочего, на фестивале съели тонну мороженого и раздали тысячу клоунских носов. Один из них достался мне — и уже неплохо так изменил мою жизнь.

Сказание о путеводном носе

Мой клоунский нос безупречен. Он пахнет внутренностями мягкой игрушки или новой, только-только с рынка, маменькиной водолазкой. Он слегка сжимает крылья природного носа, придает физиономии свежий вид. По соотношению цена — качество — 10 из 10.

Он прикатился к моим ногам на клоунской кавалькаде. Мы, как ненормальные, шли по набережной Старицы. Кто-то, впрочем, ехал — на ретротачке с клаксоном, на высоком трехколесном велосипеде, на машине с мощностью двигателя в одну женскую силу — в ней коллег по театру «Микос» тащила за трос перманентно недовольная Ксюша.

И тут нос… Раз уж у ног, чего б не подобрать? Красный, невесомый, как путеводный клубок, он вцепился мне в лицо — и потащил за собой, навстречу хихонькам да хахонькам.

Я и сейчас храню нос в кармане. Вчера я пришел в нем с огромным опозданием на день рождения, с букетом неплохих, но далеко не лучших цветов — и был помилован. А сегодня позвонил ВЦИОМ! И снова я надел нос и под него бурчал ответы.

Слово о лопнувшей попе

Я вообще не смешной клоун. У меня когда-то были иллюзии на сей счет, но после всего, что видел в Старице… Я блеклое пятно на теле клоунады. Я никогда, например, не принесу так много смеха и радости, как Анна Орлова — дива из «Анима Аллегра». Когда в образе, лицо у ней как у Елены Малышевой, а попа — как у Бейонсе.

Она вышла на сцену, изящная, в платье-конструкторе из пучков фатина. Они окутали ее бедра, талию и грудь, отчего дива похожа была не только на Малышеву с Бейонсе, но еще и на Волочкову в лучшие годы.

Дива мялась на цыпочках, руками совершала плавные взмахи — хотела взлететь. Она была молодой лебедушкой, полной надежд на первый полет. В знак того, что вот-вот воспарит, она всплеснула руками, рассеяла лиловое конфетти. Но полета не вышло… Ее безнадежно тянуло к земле.

Она так хотела стать легче и улететь, что стала рвать на себе платье. Наземь полетел первый пучок фатина, за ним второй, третий. Дива повернулась к зрителям боком, и все увидели ее тело. Почти лебединое — но с огромной надувной попой под комбинезоном телесного цвета.

От попы не избавишься так запросто, так что дива продолжила избавляться от платья. Пучки фатина летели с нее и летели. Тут на бедрах остался лишь один из них — прикрывавший место, где всё на свете берет свое начало. Но и этот пучок она с себя сорвала. Вместе с овациями.

Смотрю и не могу оторваться. Тут сидевшая по правую руку от меня девочка лет пяти замечает, что не всё так гладко, наклоняется к маме и шепчет:

— Мама, почему у тети черная гусеница?

— Зайчик, без гусеницы холодно.

— У тебя тоже такая гусеница?

Тут подключается папа.

— Когда у тети появляется дядя, гусеница уползает…

— Смотри, у тети появился дядя!

И правда. Вслед за фатином дива сорвала с импровизированного лобка и черную гусеницу.

Музыка переходит из минора в мажор, дива уходит во вращение, устремляется вниз, садится на шпагат и… бах! Лопнула надувная попа.

У девочки по правую руку точно возникли новые вопросы, но их я не слышал. Заразительный смех, в основном женский, переходящий в визг, наполнил актовый зал старицкого ДК. Я вспомнил, что такое эйфория.

Хожение от Запада к Востоку и обратно

Уж где-где, а здесь не ожидаешь встретить двухместный щегольской Mustang. Он медленно плывет по парковке старицкого ДК, красуется литыми дисками, из салона слышно: «Забери меня и прикури Marlboro. От твоих духов сердце растаяло». Строки летят вдаль — к Волге и щедро освещенному на ночь Успенскому монастырю. Публика на машину не реагирует — видимо, в Старице, где живет всего-навсего шесть тысяч человек, это обычное зрелище.

Mustang направился туда же, куда засобирались и мы, — на стадион, где театр «Комик-Трест» показывал свой «Сон в летнюю ночь» — вольную интерпретацию пушкинской поэзии и лироэпоса.

— Почти низшая публика! Мы рады приветствовать всех…

— Почему это мы почти низшая публика?

— Не почти низшая, а почтеннейшая!

— Аааа…

Действительно, для низшей публики так заморачиваться не стали бы. На газон выехали громадные сфинксы. Верхом на первом — Пушкин, верхом на втором — Пётр I. Спешившись, Пушкин стал рисовать воздушные громады своего творчества. Пётр I, минуя слова, приступил к делу — издал указ о строительстве Петербурга.

Тут подоспела рабочая сила — чухонец, убогой (всё по Пушкину). Чухонец поймал золотую рыбку. Пётр попросил у нее не сваи и камень, а Шамаханскую царицу. Из ниоткуда и правда возникла восточная красавица — но скорее Клеопатра. Дальше — танцы и кокетливые разговоры молодых.

— Петру-у-уша)))

— Amori)))

Союзу помешали культурные разночтения. Молодая требовала возвести в Петербурге пирамиду, молодой настаивал на Адмиралтействе, со шпилем. И началась война — не на жизнь, а на смерть. Восток сошелся в смертельном споре с Западом.

Закончили благополучно — пришел Пушкин и стал милость к падшим призывать. При тех словах экзистенциальный конфликт рассыпался. В спектакле это обошли вниманием, но мирное соглашение, похоже, состояло в следующем: Адмиралтейство строить в Питере, а пирамиду как-нибудь потом — хотя бы на Красной площади, в Москве.

Пострадал в итоге лишь поэт. Хлынул дым, и прилетела Пуля — ангельского вида девушка в чугунной капсуле и балетной пачке. Она завизжала, заметалась, пригласила Пушкина на белый танец, взяла его в оборот — и увела с собой, в те дали, где вечна только память.

Туда же канула и Клеопатра — в сопровождении Цезаря и Марка Антония. И остался Пётр один, в компании чухонца (очень, впрочем, рачительного и приятного).

Плач Канио

Наутро проснулись, потянулись — и снова принялись за клоунаду. Вместе с клоунской кавалькадой пришли к главной сцене — там начались дивертисменты, короткие выступления множества клоунских и не только коллективов, приехавших в Старицу.

На подмостках появился Канио. Грустный клоун, которому изменила жена, но на сцену выходить всё равно надо. Ridi, Pagliaccio, sul tuo amore infranto! Слышали ли эти края итальянский? Пели ли здесь на языке Данте, Верди и Гарибальди? Ridi del duol, che t’avvelena il co-o-[Нуждались ли ножки Джины Лоллобриджиды в волжской воде и гальке? Или на озере Комо тоже ничего?]-o-or!

— Слышь? У меня знакомый пять лет играл итальянские песни на гитаре. Что ни пьянка — так аmore, mondo, сioccolato…

— А вы?

— А я его спросил как-то: «Ты итальянский-то знаешь?» Он говорит: «Нет».

— Хаааа…

— КХАВХАХВАХВХ! Представляешь? КАХВХАВХАВХА!

Я тоже итальянского не знаю. Так, Bella ciao могу напеть — и всё. Впрочем, зачем итальянский, когда молчать можно и на русском. Когда вообще в молчании, а не в речи — суть?

Вышел вот Авабука на сцену — и заставил меня плакать. Хотя ни слова не сказал почти — так, выдал несвязный ряд слов на собственном языке, смеси русского, французского, итальянского и немецкого. Меня вот что растрогало…

Он достал из нагрудного кармана пакет. Большой такой, мусорный. Попользовал его как телескопическую трость, потом развернул — набрал в него воздуха, пустил по рукам публики. Потом вернул, отвернулся, повозился, и — ах! — всем тихо! У Авабуки в руках спит полиэтиленовая лялька! Ручки тянет к папе, головой мотает, ноги торчком держит. Авабука ляльку укачивает. Но вдруг заскучал. «На», — говорит он девочке у самой сцены. Держи, мол. Теперь твоя. А я, так сказать, пошел по своим делам.

Почти скрывшись в тень жизни без обязательств, Авабука опомнился. Ба! Ба-ба-ба-ба… Майне кляйне! Ля-ля-ля-ля… Дай… А-а-а-а.

Дело говорит. Ведь так не бывает на свете, чтоб были потеряны дети. Полиэтиленовая лялька снова в руках у Авабуки. Он поправляет ей полиэтиленовые ручки, ножки, усаживает ляльку к себе на плечи и катает ее на себе по сцене. Лялька радуется — ее невесомое тело набирает, как парус, встречный ветер, голова и руки радостно торчат.

Капец, еще и музыка такая… Как в бандитском сериале на НТВ, когда серия заканчивается в больничном коридоре, выходит врач и говорит: «Он пришел в себя» — и все радуются, что дальше, судя по всему, — жизнь, а не наоборот.

Повернул голову посмотреть, как реагирует публика. Гляжу: реагирует как я — растерянными попытками держать лицо и не сопереживать куску полиэтилена. «Карандаш-фест», вы чё творите?

Поучение старорежимного родителя

Если отойти немного от большой сцены, миновать лужайку с пуфиками и пройти под древним мостом через Волгу, оказаться можно в тайной локации — парке с молодежной сценой, камерной и предоставленной под самые что ни на есть нишевые спектакли.

Сцена обращена к холму, на склоне которого обустроен уличный амфитеатр. В нем сидят самые проворные зрители. Кто пришел позже, спектакли смотрят чуть поодаль — усевшись прямо на газон ближе к вершине холма (оттуда сцену видно не хуже). Там я встретил девушек…

— Девушки!

— Мы не знакомимся…

— А так? — спрашиваю, надевая клоунский нос (мужикам на заметку).

— Допустим, — отвечают.

— Вы местные?

— Да.

— И как вам это нравится?

— Ниче так. Современно. Ну, мы пошли.

Старицкие девушки неразговорчивы. Впрочем, москвичкам есть чему у них поучиться — например, строгости в обращении с навязчивыми клоунами (даже если на шее у них пресс-карты).

Начался спектакль «Иди в баню» (от театра NEBOLET). Я думал, спектакль будет по Зощенко — оказалось, что он скорее по Фрейду. Ба — прожженный банщик и Ня — банщик начинающий исследовали в сущности мазохистскую тягу русских людей прийти в донельзя жаркое и влажное помещение, раздеться и дать себя отхлестать веником (заключая притом: «ХАРАШО-О-О»).

Важен еще и этический вопрос. Как можно топить баню березовыми поленьями, когда береза — наше всё? Когда так милы нам «золотистые косы и холщовый ее сарафан»? В «Иди в баню» вопрос этот исследуется карикатурно. Полено оживает, предстает в виде бибабо, которая поет «Подмосковные вечера». Протяжно так поет, рот полений разевая настолько, что все годовые кольца видны как на ладони.

Ня спрашивает у публики, кидать ли в печь распрекрасное поющее полено. Дети орут: «Нет!» Ня не слушает — и символ Руси отправляется в огненное жерло. Но дымоход покидает в том же виде — правда, окрыленный — в знак, что полено, может, и сгорело, но дух его остался невредим и продолжил петь о том, что не слышны в саду даже шорохи.

Пока взрослые проникались любовью к Руси и наблюдали за перерождением ее символов, дети сходили с ума. Сперва стояли вплотную к сцене, затем садились на нее то по одному, то группами — как воробушки вокруг съестного.

В какой-то момент окно Овертона разверзлось настолько, что дети в полном составе очутились на сцене, кто-то, невзирая на продолжающееся действо, ходил по сцене — перемещался на противоположную половину, поближе к друзьям, ходил за стендом, исследовал спрятанный реквизит.

Ба и Ня были в шоке, но бессильны. Одно дело, когда ты Отелло или, скажем, Гамлет. Другое дело, когда ты клоун. Дети не считают тебя за актера, а твою игру театром. Ты не способен призвать публику к порядку, не выходя из роли. Твой максимум — поторопить остановившегося на полпути к друзьям мальчишку березовым веником и спросить: «Мальчик, ха-ха-ха, где твои родители?» У Ба был, впрочем, козырь — обратиться ко всем с заготовленной фразой: «Что за ня?» Но фраза эта всех только раззадоривала.

Я видел, что дети мешают актерам. И ждал с нетерпением чванный голос, обычно нежеланный, но сейчас так необходимый, который мог бы обратить ко всем очевидный призыв: «Заберите детей!» Но голос молчал, дух порядка и стукачества не посетил никого, кроме… меня.

Какой же я после этого, спрашивается, клоун? Почему мне трудно смотреть на чужое веселье? Почему я зол на детей лишь за то, что они ведут себя как дети? Почему во мне — типа, модном московском журналисте — просыпаются вдруг советские установки на карательное воспитание?

Пока искал в себе ответ, спектакль подошел к концу. И выяснилось, что скопление детей на сцене было необходимо для финала. В конце кому-то маленькому и чистому нужно было смотреть в жестяной таз, где в разноцветных лучах купалась резиновая уточка. Дети были кстати. А мне — стыдно.

Говорили же перед началом спектакля: «Уважаемые зрители! Перед началом спектакля отключите, пожалуйста, мозг!»

Повесть о несбывшемся

Старица — древний город с населением в шесть тысяч человек. Не так важно, что произошло с этим городом за всю его историю, как то, что могло произойти, но не случилось.

Местные любят рассказывать о князе Владимире Старицком, который в 1553 году, когда Иван Грозный был при смерти, имел все шансы стать царем. И повысить тем самым статус своей вотчины. Но сложилось в итоге наоборот — Иван Грозный дожил до 1584-го, а всех, кто делил еще занятый им престол… ну, вы сами знаете. В общем, Старица осталась городом местного значения — хотя могла стать вотчиной правящей династии.

Куда, тем не менее сюда заезжал Пушкин. А еще раньше вкладывал деньги и плоды талантов граф Тимофей Иванович Тутолмин — интеллектуал, масон и очень скромный человек, который организовал себе усыпальницу прямо в Успенском монастыре Старицы. Одной из стен новодел XIX века (внутри очень похожий на гробницу Наполеона в Доме инвалидов) примкнул вплотную к собору XVII столетия. Я тут прилягу?

Сами понимаете, за долгую историю в Старице накопилось много всего старого. Монастырь, церкви, кузницы. Тут даже TikTok старый, образца 2022 года — на каких трендах доступ к нему обрубили, на тех старицкая аудитория и сидит законопослушно.

В пятницу был открытый показ от петербуржского театра «СоЛу». Посмотреть на культурную клоунаду о жизни в коммуналке пришли сотни горожан. Так вот, бабули в ожидании актеров развлекали себя видео с аудиодорожками от группы Måneskin. «I’m beggin’, beggin’ you» — помните такое?

Потом появился фактурный мужичок лет 60. На нем — тельняшка и голубой берет. Прибежал взопревший, видимо, боялся опоздать. Хлопает меня по спине и спрашивает:

— Это ко дню ВДВ?

— Нет, это фестиваль клоунов! «Карандаш-фест»!

— А как же ж день ВДВ?

— А он в воскресенье!

Он по-настоящему расстроился, потому что хотел день ВДВ сегодня, сейчас же. И тут же побежал обратно. Но немного погодя он вернулся — на одном плече внучка лет трех, на другом — детское автомобильное кресло.

Он, кряхтя, поставил кресло поближе к импровизированной сцене, усадил в него внучку. Сам сел по-турецки рядом.

Что видел этот человек? С какими чувствами встречает он второе августа? Сколько он жал от груди по молодости — и сколько жмет сейчас? Как в такой громаде мышц и брутальности кроется такой заботливый дедушка? Почему это, в конце концов, не мой дедушка? Или, может, такие дедушки водятся только на родине Карандаша — легендарного клоуна?

Поэма о родине

Вечер субботы мы встречали у главной сцены. Сначала выступали Spokanki — пели, как райские птицы, на неведомом наречии — в нем дух то ли русский, то ли индустриальный. Потом на сцену вышел «Рубеж веков», хулиганская группа о любви и времени, которое то течет некстати быстро, то чересчур задерживает всех в несвоевременных рамках.

По правую руку лежала Волга. Она в Старице маленькая (с одного берега легко виден берег противоположный), но удаленькая. Течение здесь проворное, напоминающее, что фестивалем мы на месте, где Волга переживает уже которое столетие свой подростковый бунт.

На противоположном берегу стоял белый-белый монастырь, сияли его купола, своды, стены, в свое время почти утраченные, но теперь восстановленные.

Хорошо было на душе. И верилось, что когда-то так будет везде. Талантливые люди будут приезжать и возвращаться, делать культуру, возрождать жанры, продвигать смыслы.

Я вспомнил родной город. Юрьев-Польский, Владимирская область, население в два с половиной раза больше, чем в Старице. Но нет в нем и капли радости, которая разливается здесь. Что ветшает, но признано историческим наследием — неспешно реставрируется, что ветшает, но значения не имеет — отдано на откуп воле Божьей.

Вспомнил калитку, до того поросшую серым тоскливым лишайником, что мягкую на ощупь. Я затворил ее три года назад, в последний свой визит — и был уверен, что никогда больше не открою снова. Потому что за ней никто больше не ухаживает за лилейником и розами. Смерть их пожала.

Сейчас понимаю, что надо вернуться. Родина во мне нуждается. Родина меня ждет.

Обложка: коллаж «Мела». Фото: © личный архив Ивана Шаркова; пресс-служба «Карандаш-феста»

Реклама. ООО «Старицкий посад» ИНН 7726746440, erid: 2W5zFJrTDMB