«Мама до последнего ни о чем не догадывалась». Бывшая отличница — о наркозависимости и лечении в рехабе

Ксюше Кабазиной (@aaksinyaaaa) 23 года, она росла в благополучной семье, выигрывала олимпиады, училась в МГИМО, но это не уберегло ее от наркозависимости. Недавно Ксюша вышла из рехаба, где переосмыслила свой опыт, и честно рассказала нам свою историю.

«Ко мне относятся как к наркоманке, которую нашли с передозом на улице»

Год назад у меня окончательно сорвало крышу — я вступила в отношения со своим же барыгой, главным барыгой на районе. Наша квартира больше напоминала притон: каждый день здесь ошивались какие-то люди, все пьяные и под веществами. Я тоже постоянно была нетрезвая — у меня очень много пробелов в памяти.

Вот мы торчим в каком-то подъезде, и я думаю: «Что со мной? Кто это? Как я здесь оказалась?»

Мы мешаем всё что можно, и впервые я пробую употреблять очень тяжелые вещества, которые всегда были для меня табу. 25 декабря случается моя первая мощная передозировка. У меня и раньше бывали небольшие передозы, но тогда я как-то справлялась своими силами.

В этот раз всё иначе: ночь, мы с парнем зависаем вдвоем. Вдруг чувствую, что сердце сильно колотится, дышать тяжело. Замечаю, что мне жутко холодно, я вся синяя.

— Мне плохо.

— Да всё нормально вроде.

Мой парень тоже под наркотиками — вообще не в адекватном состоянии. Дышать всё тяжелее, мне становится дико страшно. Я теряю сознание и понимаю, что сейчас умру.

Меня приводят в чувство в токсикологической реанимации: еле-еле откачивают и тут же ставят на учет в наркологический диспансер. Не помню, как меня привезли сюда, — я была в отключке. Знаю только, что парень вынес меня на улицу — зимой в мороз минус 15. Боялся, что приедут скорая, менты, а у него полон дом веществ.

В больнице ко мне относятся ужасно — как к наркоманке, которую нашли с передозом на улице. Как к животному

Я лежу в реанимации, привязанная к кровати, с катетером, и просто прошу попить:

— Дайте мне, пожалуйста, воды.

— Тебе только если из унитаза нальем.

В больнице долго не держат: чисто откачивают и выписывают. Спустя три дня меня выпускают, я еду обратно к своему парню-барыге, и мы снова закидываемся.

Конечно, врачи позвонили моей маме. Они с отчимом сразу купили билеты и прилетели из другого города.

— Нам позвонили из больницы. Ты понимаешь, до чего ты дошла? Тебе нужно лечиться. Сейчас вызовем на дом частного нарколога с капельницами, и тебе станет лучше.

Наркоманы очень любят капельницы: после них вещества еще больше берут. Приезжают «врачи», мне вводят какое-то лекарство, и это последнее, что я помню.

Поддержите «Мел»: отметьте нас галочкой в Google — и классные, интересные, важные тексты будут появляться в вашей ленте чаще.

Поставить галочку

«Я постоянно испытываю адский страх»

Прихожу в себя уже в незнакомой комнате, лежа на кровати — без понятия, где я и что происходит. Никто ничего не объясняет, только говорят: «Скоро придет врач, он всё расскажет». Конечно, я в ужасе. Меня накачали чем-то очень сильным: я всё время сплю, потом просыпаюсь, жду врача и снова вырубаюсь.

Спустя три дня меня поднимают и ведут на второй этаж.

— Ты лежала в детоксе, а теперь будешь жить в рехабе вместе со всеми. Вот вещи — твоя мама собрала.

— Выпустите меня отсюда! Я хочу домой, мне всё это не надо!

Я дико зла и обижена на свою маму, отчима, на весь мир. Я уже ненавижу это место, я ненавижу свою семью, которая упекла меня сюда обманом. Я просто в отчаянии — плачу и ору, чтобы меня выпустили.

Да, официально нельзя лишить свободы совершеннолетнего человека, но наркоманы и алкоголики считаются опасными для общества, поэтому их часто упекают в такие места хитростью, по сути, против воли. Многих известных рэперов точно так же забирали в рехабы: родственники, друзья вызывают «мотиваторов» (сотрудники частных рехабов; родственники приглашают их, чтобы убедить зависимого человека согласиться на лечение или реабилитацию. — Прим. ред.), они делают наркоманам укольчик и увозят туда, где их никто не найдет.

Рехаб — очень закрытое место. У меня нет документов и телефона — звонить родным можно раз в несколько недель только по громкой связи и в присутствии психолога, лечащего врача и директора. Они слушают всё, что я говорю. Я даже не могу пожаловаться и сказать: «Мне плохо, заберите меня».

Меня ломают и выворачивают наизнанку. Я заперта. Я как раб, я не принадлежу себе, никуда не могу пойти, не могу ничего сделать по своей воле — только по инструкции. За мной следят каждую секунду

Скорее всего, повсюду установлены прослушки. Я не имею права высказывать свое мнение и недовольство — за это сразу наказывают — запрещают звонки, курить.

Причем у нас круговая порука: один оступился — наказывают всех. Если кто-то сопротивляется, буянит, ему могут сделать укол очень сильного успокоительного и привязать к кровати.

Я постоянно испытываю адский страх. Единственное, чего я хочу, — выбраться отсюда поскорее. Но никто не знает, когда он выберется: от нас держат это в секрете до последнего дня. Здесь есть люди от 18 до 70 лет, некоторые из них побывали в тюрьме, и, по их словам, сидеть в тюрьме морально легче. Некоторые находятся здесь уже около года и не знают, когда конец их срока.

«Нас специально доводят до состояния, в котором хочется употребить»

В рехабе очень строгий распорядок. Мы встаем в восемь утра, заправляем кровати и ждем обход комнат — всё должно быть идеально убрано, иначе все будут наказаны. Потом по расписанию перекур, зарядка и завтрак. После завтрака все собираются на утреннее собрание, где мы читаем ежедневник анонимных наркоманов (какие-то философские наставления, которые выведут нас на путь истинный) и высказываемся о своих чувствах. Дальше психолог или нарколог проводит нам лекцию о зависимости, о том, как она развивается. Мы садимся в кружочек по пять-семь человек, и каждый рассказывает обо всем, что он творил во время употребления.

Что я творила? Ну, в 20 лет впервые попробовала сильное вещество и переспала с человеком, который мне его дал. Не помню, было это по согласию или нет. Скорее всего, нет. Этот человек был прям сильно старше меня. Настолько, что годился мне даже не в отцы, а в дедушки, я потом его в своих рассказах подругам так и называла «дедом». Когда пришла в себя, я была в полном шоке. Мне казалось, что меня использовали за дозу наркотиков, и хотелось снова употребить, чтобы забыть об этом, стереть всё с себя, отмыться как-то.

Мы выслушиваем друг друга, комментируем, идем на обед, а потом — на тихий час. Вечером снова слушаем лекцию или участвуем в интерактивной игре с психологом: рисуем, показываем мини-сценки.

Каждую неделю у нас уборка — мы сами моем весь центр: комнаты, холодильник, туалет. Плохо помыли — перемываем заново. Иногда приходится перемывать несколько часов подряд. Здесь это называют трудотерапией: нас приучают к тому, что в жизни надо не только кайфовать.

Нас наказывают за проявление слабостей: гордыни, высокомерия, безответственности — разные пороки, из-за которых, как здесь считают, мы употребляем. Мне объяснили, что мой главный недостаток — гордыня. Я очень высокомерная. Чтобы измениться, мне нужно подметать и мыть туалет.

Тех, кто грубит и оскорбляет окружающих, отправляют в тишину часов на 20. На них буквально наклеивают стикер со словом «тишина» — это значит, что никому нельзя с ними общаться. Очень тяжело несколько дней ни с кем не разговаривать, зато приходит осознание, как тяжко без других людей. Девочкам, которые, не дай бог, флиртуют с мужиками, обклеивают всю одежду надписями «мужчинам не подходить». Для мужчин такие же правила. Если кто-то с кем-то тесно общается, им запрещают контактировать, потому что концентрироваться нужно только на своем выздоровлении.

Я постоянно чувствую себя униженной. Нас учат тому, что в жизни не всё будет складываться идеально и надо уметь справляться с негативными эмоциями в трезвости

Нас специально провоцируют, чтобы нам было плохо, — доводят до состояния, в котором очень хочется употребить. Не знаю, может, я и правда очень гордая. Но, разумеется, меня раздражает, когда мне говорят:

— Ты всё просрала в жизни. Посмотри, где ты оказалась, что с тобой случилось.

«Забеременела в 19 лет по пьяни от хрен знает кого»

Впервые я попробовала алкоголь в 18 лет. Я была отличницей в одной из лучших школ Москвы, всеросницей и спортсменкой, никакие тусовки меня не интересовали. Я была прям идеальной. Даже родители говорили: «Хватит заниматься, сходи лучше погулять», но я очень рано стала серьезной. Думала только о том, как сдать экзамены, поступить в универ и построить карьеру.

В конце 11-го класса подруга позвала меня на день рождения. Мы впервые пришли в бар, как взрослые, и я сразу напилась до отключки: помню, я падала, меня поднимали и куда-то тащили. В тот же день я поняла: это мое, я хочу бухать. С тех пор я пила постоянно: любая тусовка, встреча с друзьями, даже простой поход в кафе — повод напиться. И почему-то я всегда была самая пьяная.

А еще пьянки предполагают потерю контроля: вместе с алкоголем в моей жизни появились беспорядочные половые связи непонятно с кем. Я творила дичь, потом вспоминала и думала: «Господи, это вообще я была?» Но меня ничего не останавливало. Мне очень понравилось, что я могу забыться и ничего не чувствовать.

Я всегда понимала, что со мной что-то не так, я какая-то ненормальная. Еще в 13 лет у меня появилось расстройство пищевого поведения, а вместе с ним — депрессивные эпизоды. Депрессия — самое ужасное, что я переживала. В этом состоянии я не хочу ничего, абсолютно ничего, в голове одна мысль: «Вот бы я не проснулась завтра». Во время депрессивных эпизодов во мне разгоралась ярость, я чаще ссорилась с родителями, и мне казалось, что все вокруг не правы.

Родные считали, что я просто очень сложный подросток, вырасту — и всё пройдет

Тем более что я брала себя в руки: продолжала идеально учиться и в итоге поступила в МГИМО.

Первый курс я окончила с хорошими оценками: могла не прийти на пары, потому что всю ночь пьянствовала, но всё равно всё сдавала. Летом на очередной тусовке я познакомилась с парнем и переспала с ним по пьяни. Мы начали встречаться, но это было несерьезно — он тоже был алкоголиком, вечно где-то пропадал. Мы виделись всего пару раз. А потом я узнала, что беременна.

Я больше не доверяю тестам на сто процентов. Когда у меня случилась задержка, они были отрицательными, и я решила, что всё нормально, цикл сбоит. Спустя несколько недель я сильно заволновалась и сделала тесты повторно. Никогда не забуду, как вижу две полоски и думаю: «Это ошибка. Этого просто не может быть». В тот вечер мы назначили встречу с подружками — я сделала вид, что ничего не произошло, и забыла об этом.

Утром пришлось вспомнить и после еще одного теста принять мысль — я беременна. УЗИ показало, что срок — почти два месяца. Я не была рада, ну совершенно. Мне было страшно, но я быстро смирилась: «Я в любом случае буду любить своего ребенка. Попозже, когда срок станет достаточно большим, расскажу родителям. Они точно меня поддержат. Страшно только признаться, кто отец ребенка. Я толком-то его и не знаю, только имя». В общем, всё пошло не по плану.

Значит, отправляю этому парню сообщение о том, что я беременна, а в ответ — молчание. Естественно, он пропадает: не читает письма, не отвечает на звонки. Я понимаю, что в 19 лет осталась с ребенком одна, моей жизни конец. Не знаю почему, но я никому не рассказываю о случившемся — мама и друзья узнают о беременности только спустя пару лет. Пока жду ребенка, делаю вид, что всё нормально. От пьянок, разумеется, отказалась: хожу на учебу, гуляю с подругами. Кажется, что всё как-то само решится. Спустя месяц замечаю боли в животе, и меня увозят в больницу.

— У ребенка нет сердцебиения. Так бывает. Замершая беременность — это не редкость, так же как и выкидыш. Нужно делать выскабливание под общим наркозом.

После операции чувствую огромную пустоту. Такое ощущение, что я только в этот момент осознала, что вообще была беременна: «У меня был ребенок, а теперь его нет».

Врачи пытаются успокоить: «Ничего, родишь еще», для них это не трагедия, но я рыдаю. А на следующий день уже иду на учебу, продолжаю делать вид, что ничего не было, и плачу только дома по вечерам.

Потеря ребенка стала катализатором моей зависимости. Я забеременела по пьяни в 19 лет от хрен знает кого, этот чувак меня бросил, а потом ребенок не родился — конечно, я впала в глубочайшую депрессию, ушла вразнос и совершенно перестала задумываться о последствиях

Спустя несколько месяцев я начала встречаться с наркоманом — и в какой-то момент он дал мне попробовать мой первый наркотик (пока не такой мощный, как под конец моей зависимости). Так я стала употреблять каждый день. И без употребления жутко психовала: уже не могла ни уснуть, ни поесть без веществ.

Стоило бы перестать совершать ошибки, но мне очень хотелось перестать чувствовать. Сейчас я уже совершенно спокойно вспоминаю историю о беременности и на парня того не обижаюсь. Интересно, он до сих пор думает, что у него есть ребенок?

«У меня не было ни одной мысли о том, что я зависимая»

Мой рехаб находится на Рублевке, поэтому здесь много очень умных, обеспеченных людей — бизнесменов и детей очень-очень богатых родителей. Все мы — клуб анонимных наркоманов. Кто-то бил жену под веществами, кто-то заложил квартиру за вещества. Разумеется, лечение построено на программе «12 шагов», и первый шаг — признать, что ты зависимый. Я сразу всем сказала:

— Я не наркоманка. Это какая-то ошибка, и вообще, выпустите меня отсюда. Да, я употребляла пару лет, но не полжизни, как некоторые.

Впервые я попробовала тяжелый наркотик в 20 лет: малознакомая подруга пригласила меня в какой-то новый клуб — очень хороший, достаточно дорогой, со строгим фейсконтролем. Мы напились, и возрастной мужчина предложил мне попробовать. Я подумала: «Я с приличными людьми в хорошем заведении, почему бы и нет? Только один раз». Никогда не забуду этот первый раз. Вот почему зависимые не могут остановиться — они пытаются вернуться в состояние эйфории от первого употребления.

В тот период я чувствовала себя очень одиноко — недавно умер мой папа. Он был для меня самым близким человеком. Папа больше всех на свете любил меня, а я — его. Я всегда знала, что папа меня защитит и решит любую проблему. Я тогда еще не оправилась от потери ребенка, и потеря папы меня уничтожила. Мама не могла его заменить: она совсем не уделяла мне внимания, мы никогда нормально не общались — даже в детстве на родительские собрания ходил папа. Когда в подростковом возрасте я страдала анорексией, папа переживал и пытался заставить меня поесть, а мама говорила: «Молодец, что похудела».

После смерти папы мама очень быстро встретила нового мужа. Я чувствовала себя потерянной, ненужной, недолюбленной — тотальное одиночество. Пришлось даже обратиться к психиатру, и мне поставили биполярное расстройство. Оказалось, то, что я называла черными и белыми полосами, ретроградным Меркурием, было разными фазами. По словам психиатра, иногда я пребывала в состоянии психоза и теряла связь с реальностью: как-то я решила потратить все свои деньги на машину, но в тот же день передумала и решила купить мотоцикл. Прав ни на один вид транспорта, как и какого-либо опыта вождения, у меня не было.

Думаю, мое употребление — сначала алкоголя, а затем наркотиков — стало протестом, бунтом против всех

Вскоре я нашла нового парня — взрослого и похожего на моего папу. Он стал любовью всей моей жизни. Мы почти сразу съехались. Он очень обо мне заботился — его отношение ко мне немного напоминало отношение к ребенку. Когда мы познакомились, он уже был наркоманом с 10-летним стажем, который успел вылечиться в рехабе и перестать употреблять. Рядом со мной он сорвался, и мы стали употреблять вместе.

Постепенно мы начали сходить с ума и вечно ссориться: если он где-то закинулся и не принес мне, я кидалась на него, а он поднимал на меня руку. Любовь любовью, но главное — употребить. Он постоянно пытался бросить, а я не хотела — разгонялась одними веществами, потом замедлялась другими, и так каждый день. Когда деньги закончились, мы употребляли что-то совсем дешевое и синтетическое — из-за этих веществ у меня несколько раз случались передозировки.

В итоге он бросил, а я нет. Он отвел меня к психиатру и наркологу, пытался всячески контролировать. Я пила одновременно все препараты, которые прописал врач, и втайне употребляла дальше.

Невозможно заставить наркомана перестать употреблять, пока он сам этого не захочет. У меня поехала крыша и начался маниакальный психоз. Спустя полтора года отношений мы расстались: трезвым он уже не выдерживал моих сумасшествий. Но у меня не было ни одной мысли о том, что я зависимая, что я наркоманка и что мне нужна помощь.

— Да, я употребляю, но я так лечу свою биполярку — мне плохо морально. У меня просто бурная молодость. Я в любой момент могу остановиться.

— Вы зависимая. Вы должны следовать программе, ходить на группы, иначе сорветесь и умрете. Вы уже чуть не умерли.

Только спустя месяц в рехабе начинает проходить моя абстиненция — в простонародье «ломка». Только сейчас я потихоньку осознаю всё, что со мной произошло: я действительно чуть не умерла. Похоже, я действительно наркоманка, я больна. Зависимость — это болезнь замороженных чувств. Я не умею проживать свои чувства, поэтому мне нужен допинг, чтобы справляться с жизнью.

На самом деле в рехабе нам дают очень полезную информацию, многое объясняют. С одной стороны, раньше я никогда не задумывалась о том, что могу умереть от веществ, не осознавала все риски. С другой — нам так часто внушают, что мы умрем, если не остановимся, что я начинаю бояться. У меня появляется ужасная тревога, даже паранойя. Возможно, они перегибают палку.

«Какой нормальный человек теперь будет со мной общаться?»

Самое удивительное — я до последнего хорошо училась, работала и мастерски маскировалась. Очень часто я приходила в универ с мощного бодуна, приносила вещества с собой, употребляла и учила билеты, закидывалась прям на парах. Если получала плохую оценку, воспринимала это как повод употребить еще больше.

На первых трех курсах возникали проблемы, но в целом всё было нормально. На четвертом стало совсем тяжко — я не бывала трезвой и уже сидела на тяжелых наркотиках. Часто пропадала, боялась, что меня отчислят, но из-за накопленных знаний всё равно сдала экзамены и получила диплом. Не знаю, наверное, Бог помог мне. Папа очень хотел, чтобы я окончила МГИМО, и меня это мотивировало. И зря я, что ли, училась все эти годы? Мне нужно было высшее образование.

С работой тоже повезло: по большей части я была на удаленке, в офис приходила раз в неделю — тоже не совсем в трезвом состоянии. Естественно, я часто обманывала работодателя, чтобы употребить: «Я заболела, мне плохо», — хотя на самом деле была под наркотиками или страдала из-за отходняков.

С родными я почти не общалась, и никто ничего не замечал. Человеку, который сам не употребляет, очень сложно распознать человека под веществами. Было видно, что я немножко странно себя веду, но ничего ужасного в универе, на работе, на встречах с родителями я не вытворяла. Но в какой-то момент о моем употреблении узнали все — и семья, и друзья — всё мое окружение. Все понимали, что со мной покончено.

Мама узнала о моей зависимости за два месяца до того, как я оказалась в рехабе. Тогда я уже рассталась с любимым парнем и жила с барыгой, но иногда приходила в гости к сестре. Когда сестра увидела, что я привожу домой наркоманов, включаю и не выключаю газ и в принципе творю какую-то дичь, она позвала маму и отчима.

— Как это возможно? Я бы никогда не подумала, что ты станешь наркоманкой. Ты же всегда была хорошей, ты МГИМО окончила всё же.

— Да это я так. Я больше не буду, всё нормально.

Мне вообще не было стыдно. Хотелось только, чтобы от меня отстали побыстрее и я пошла дальше употреблять.

В рехабе я рассказываю обо всем, что со мной случилось: о потере ребенка, потере отца, об изнасилованиях и парнях, которые меня избивали. Легче не становится. Наоборот, меня охватывает ужас: как я допустила такое отношение к себе? У меня было всё: образование, ум, красивая внешность, достойное окружение, классная работа, а я всё это променяла на вещества. Все знают, что я наркоманка. Господи, какой нормальный человек теперь будет со мной общаться? Я испортила свою жизнь. Зачем мне теперь вообще эта жизнь?

«Я знаю, что если начну снова, то уже не остановлюсь»

Спустя три месяца меня выпускают из рехаба. Впечатление такое, будто я вышла из тюрьмы. Не спорю, что это место меня спасло — сама я бы вряд ли бросила употреблять. Но также оно меня травмировало. Еще несколько месяцев после пребывания там я просто пытаюсь прийти в себя.

Программы «12 шагов» я не придерживаюсь. Лично мне она не подходит. Программа предполагает полное воздержание вообще от всего на свете — грубо говоря, даже кальян покурить нельзя. Считается, что ты должен посвятить свою жизнь тому, чтобы быть полезным миру, обществу. Таких принципов я не придерживаюсь.

Я пробовала посещать разные группы анонимных наркоманов — нам говорили, что без них мы точно сорвемся, но мне вообще не понравилось, больше я туда не хожу. Периодически я еще срывалась на одно вещество после рехаба, но сейчас полностью от него отказалась.

Я трезвая по своему выбору. Не потому, что меня заставили, не потому, что я боюсь снова оказаться в рехабе, а потому, что забочусь о своем здоровье

Бывает сложно. Например, на прошлой неделе мне предложили вещества на концерте, и мне было тяжело сказать «нет», но я смогла. Я знаю, что если начну снова, то уже не остановлюсь.

Я не могу дать 100% гарантии ни себе, ни кому-либо другому, что больше никогда не буду употреблять. Люди срываются очень часто. Ни один день наркомана не проходит без мысли о наркотиках. Неважно, трезвая я или употребляю, в любом случае всегда о них думаю. Сегодня я трезвая, да. Но не знаю, что будет завтра.

Обложка: коллаж «Мела». Фото: © Djjeep_Design / Shutterstock / Fotodom; личный архив Ксюши Кабазиной