«Я очень много плакала весь первый год»: учительница математики — о работе с классом, который ее ненавидел

Елизавета Петрухина два года работала в школе-интернате в поселке на Ямале, до которого, если навигация по воде закрыта, можно добраться только на вертолете. Нам она рассказала, как решилась на такой шаг и как работа с детьми с ОВЗ повлияла на ее восприятие мира.

«Хотела в крутую московскую школу — оказалась за полярным кругом»

— Лиза, ну ты-то точно будешь учителем математики.

— Ни за что. Никогда в жизни, это отстойная профессия, нет-нет-нет.

Этот диалог случился с моей классной руководительницей и учительницей математики в 7-м классе. Тогда я не думала, что ближе к выпускному всё поменяется.

Во-первых, я прочитала «Матрёнин двор» и поняла, что очень хочу поработать учительницей в селе. Во-вторых, осознала, что мне нравится всё объяснять, работать с людьми и я люблю математику. В-третьих, уже в школе я знала про фонд «Новый учитель», с которым можно поехать в отдаленную точку на карте и учить детей в сельских школах. Всё сошлось.

В вуз я поступала с прицелом, что после я буду все-таки работать в школе — пошла в Вышку на факультет математики, в бакалавриат, совместный с центром педагогического мастерства, где обещали готовить к работе с детьми. Тогда я планировала работать в какой-нибудь крутой московской школе с ребятами класса с 8-го, готовить их к олимпиадам, к экзаменам и заниматься крутой математикой, а не какой-то ерундой, но на первом курсе я попала на практику в математический кружок для четвероклассников, совершенно влюбилась в детей, поняла, что на самом деле мне нравится работать с ребятами младше 7-го класса.

И так получилось, что сразу после окончания университета я поехала не в московскую крутую школу, а — по программе фонда — на Ямал, в небольшой поселок на две тысячи человек за полярным кругом. Там есть местная школа-интернат, где дети живут и учатся с сентября по май, пока их семьи ведут кочевой образ жизни и проживают в тундре. На летние каникулы дети воссоединяются с родителями и тоже кочуют — их туда и обратно доставляет вертолет. И там я два года проработала учительницей математики.

«Мне никто не говорил, какая я замечательная учительница, мне предлагали выйти раз на раз»

Среди детей, которые мне достались, оказалось два класса для ребят с ограниченными возможностями здоровья (ОВЗ) и с задержкой психического развития (ЗПР). Когда я узнала, что мне придется с ними работать, я была в шоке: ни в университете, ни в программе фонда меня к такому не готовили, я сначала растерялась и вообще не понимала, что делать. Спросила совета у коллег в этой школе, на что мне сказали: «Эти дети любят раскраски и морской бой». В этот момент я поняла, что с ними, кажется, не слишком-то и занимались математикой.

И мы с детьми из класса ОВЗ столкнулись с тем, что, несмотря на их учебу по адаптированной программе, у меня всё же были к ним определенные требования, потому что я увидела, кто и что может с учетом своих когнитивных способностей, — всё равно решать они что-то умели, хоть и со счетными палочками. И я требовала от них самостоятельного решения, пусть даже и в математических раскрасках, где, чтобы понять, каким цветом раскрашивать определенную область, нужно сначала решить пример. Они столкнулись с тем, что от них впервые начали что-то требовать, а не разрешали просто брать калькулятор, — у них это вызвало шок, и у нас с ними ушло много времени на налаживание контакта. Но о том, чтобы отступаться и уезжать, у меня не было и мыслей.

Хотя весь первый год моей работы прошел так, что у меня было ощущение: «Я не вывожу»

Помимо коррекционного класса ОВЗ, у меня был еще один сложный класс, где ребята учились уже не по адаптированной программе, но увеличенное количество часов, — класс с детьми с ЗПР.

С ними наладить контакт у меня так и не получилось за целый год, поэтому я приняла решение, что не смогу продолжать работу в этом классе, и честно сказала об этом директору — для меня это было очень сложно в том плане, что я будто бы сдалась. Я постоянно спрашивала себя: а должна ли я сдаваться? или продолжать работу с детьми, несмотря ни на что? Но спустя время я радовалась, что выбрала себя, потому что тот класс с ЗПР был изначально ко мне настроен очень агрессивно.

Когда к тебе негативно относится кучка семиклассников, это довольно тяжело. Особенно неприятно мне было на контрасте с моими коллегами, которые уехали учить в другие школы и делились позитивными отзывами, рассказывая, как детям нравятся их уроки, как школьники делают учителям комплименты.

Мне, например, не говорили, что я красивая и замечательная, — мне дети из этого класса предлагали выйти с ними раз на раз после уроков и решать все вопросы таким образом. Они же спрашивали меня, когда я наконец уволюсь или откажусь от них.

Я тратила очень много сил, чтобы подготовить занятие так, чтобы оно было им посильно, чтобы они могли справиться, но, когда никакого контакта не случилось, было очень тяжело. Я очень много плакала и сильно уставала весь первый год.

«Я почувствовала себя настоящим педагогом»

Зато я очень любила работать с классом ОВЗ. С одной стороны, это было очень сложно, потому что меня к такому не готовили, но с другой — это, наверное, был самый интересный опыт за два года работы. Благодаря ему я поняла, что школа — это не про предметно-образовательный результат, не про научить решать текстовые задачи или складывать дроби с разными знаменателями, а в том числе про личностный рост, если говорить официальной терминологией.

Потому что в этом классе, я буду честна, мы не достигали каких-то предметных результатов: в нем у меня были дети, которые не умели складывать однозначные числа в пределах 10 и с которыми мы использовали счетные палочки, чтобы сложить 5 и 3, и в то же время были ребята, которые владели арифметическими действиями на уровне четвероклассников, но с текстовыми задачами не сталкивались никогда.

Работать в плане предметности в таком контексте сложно, но именно в этом классе была самая интересная динамика, и самые большие результаты достигались именно там.

У меня есть один самый любимый и очень показательный пример

У одного мальчика из класса ОВЗ были большие сложности с саморегуляцией, и в начале года, если я давала ему примеры, которые он мог сделать, он решал по одному и после этого ждал, чтобы я обязательно подошла к нему и проверила, правильно ли он всё выполнил. Только после этого он мог перейти к следующему примеру. А если я вдруг была занята с другим ребенком, он ужасно злился, не мог ждать вообще, и это заканчивалось тем, что, если я вдруг за две минуты не успевала подойти и проверить его пример, он просто рвал листы и срывал мне урок — не давал работать никому в классе, потому что всё было не так, как он хотел.

Через полгода работы мы с ним дошли до того, что он мог решить не один пример, а целый столбик примеров из 5 штук, причем они были гораздо сложнее, чем в начале года, и сидеть и спокойно ждать меня. Ему всё еще нужна была проверка и поддержка со стороны взрослого, но он научился решать гораздо больше и, самое важное, ждать, а после уже переходить к новым примерам. И для меня такой результат был чем-то за гранью — я чувствовала себя после такого настоящим педагогом, который научился решать вот такую проблему.

«Счастье — не в академическом успехе»

Этот опыт работы с классом ОВЗ сильно повлиял на мою картину мира. Наверное, потому, что я всю жизнь находилась в академически сильной среде и для меня счастье измерялось в том, насколько ты успешен в ней. А тут я оказалась в мире, где в целом говорить про какой-то академический успех бессмысленно, и я стала ставить свои ценности под сомнение и осознавать, что вот эти дети, например, точно не будут решать какие-то серьезные математические задачи, но при этом по-своему будут счастливы.

Я задумалась: а в чем еще может быть счастье и как еще можно стать хорошим человеком, при этом не решая задачи по математике.

Обложка: коллаж «Мела». Фото: © личный архив Елизаветы Петрухиной