«Старец-экзорцист изгонял из нас бесов». Очень странная история о детстве в православном приюте

Редактор «Мела» Иван Шарков — давний поклонник художницы Валерии Потокиной. Как и другие подписчики, он любит ее за эпатажность: автопортреты с усами и обнаженной грудью, уморительные видео с адскими корчами из-за троек по живописи. Но недавно Валерия призналась в блоге, что провела детство в монастырском приюте, — и наш Иван перешел от лайков к диалогу в личке. Который, в свою очередь, перерос в целое интервью. И, люди добрые, это триллер.

«Но бесы из нас так и не полезли»

2003 год, Крещение Господне. Мне три, внизу черная-черная прорубь. Меня в нее макают, макают и макают. А я верещу, потому что верю, что подо льдом плавают акулы, которые могут меня съесть. Православие — религия не для слабонервных.

В приюте я оказалась, когда мне было два года, а сестре — четыре. У мамы была сложная судьба, она не справилась — нам суждено было с ней разлучиться. Приютом оказался большой трехэтажный дом, где было не так много детей — человек 40, от силы 50. К нам часто наведывались благотворители, за окнами постоянно кипели работы — строился храм.

Я оказалась самым маленьким, к тому же ласковым ребенком. На меня смотрели и говорили: «Ласковое дитятко двух маток сосет». Я как-то сразу усвоила — если хорошо себя ведешь, слушаешься, то к тебе хорошо относятся. Так что я с детства считывала среду, настроение взрослых, как хамелеон подстраивалась под них. И могу четко сказать: меня любили.

Моей сестре повезло меньше. Она была ребенком, которого взрослые обычно называют трудным. Специфическая пластика, специфическая манера разговаривать. Взрослые были не очень-то к этому толерантны.

К нашим слабостям относились как-то радикально, несмотря на то что мы были совсем маленькими

У меня, например, были проблемы с тем, чтобы вовремя и аккуратно сходить в туалет. Директор приюта как-то вызывала меня к себе и обрисовала риски:

— Смотри, есть котик. Когда он ходит мимо лотка, его тыкают мордой в его гадость — так он понимает, что делает что-то неправильно. Ты же не хочешь, чтобы мы сделали то же самое?

Я не хотела. Но меня всё равно однажды ткнули носом в испачканные трусы. Нас в целом держали, что называется, в ежовых рукавицах. На любые детские шалости говорили, что они — не что иное, как грех, который нужно отмаливать. Чтобы мы были послушными, всех даже возили в соседний монастырь, где старец-экзорцист якобы изгонял из нас бесов.

До сих пор помню наш путь в этот монастырь на автобусе, как мы спали в огромной келье, стояли в очереди на изгнание нечистого — но бесы из нас так и не полезли. По крайней мере, во мне, четырехлетней девочке, их не обнаружилось.

«Ты не думай, что тебя здесь будут любить»

Я очень хотела маму. Это был прямо-таки бзик. Нам говорили, что наша общая мама — Богородица, что на меня тоже производило большое впечатление. У нас в храме была икона, где Божья Матерь стоит в полный рост, держит на руках Христа, а хитон спадает с ее рук до земли. Из ее облачения получался своего рода свод, под который мне хотелось спрятаться, обнять Богородицу за ноженьки. Интересно, а младенец Иисус не заревнует?

Я понимала при этом, что родная мама есть, она где-то существует. Я ее даже видела вживую два-три три раза со дня, как мы с сестрой оказались в детдоме, понимала, что до моего двухлетия мы и вовсе были неразрывно рядом — как настоящие мама с дочкой. Периодические всполохи памяти мне это подтверждали.

Но вот маму официально лишили родительских прав, я официально стала сиротой. За четыре года (с двух до шести лет) меня несколько раз брали в семью с идеей удочерить — но возвращали. Потому что удочерить меня можно было только вместе со старшей сестрой — приют запрещал нас разлучать.

А сестру удочерять никто не хотел. Взрослые находили ее трудной и неудобной, ребенком-катастрофой. Я очень злилась на сестру из-за этого. Но позже поняла, что не в ней все-таки было дело, а во взрослых, которые не хотели заморачиваться — даже когда речь шла о детях.

Однажды в приют пришла высокая, с красными кудрявыми волосами и ярким макияжем женщина. Увидев ее, я испугалась и спряталась под диван.

Оказалось, что это Людмила, наша будущая приемная мать. Ей было лет шестьдесят, так что звали мы ее впоследствии не Людмила, а Бабуля. А мужа Людмилы, соответственно, Дедулей. Они забрала нас в большой дом с вечным ремонтом, где постоянно что-то менялось, достраивалось и доделывалось. Стоял этот дом буквально в лесу, вдали от цивилизации.

Новые родители меня полюбили. Я была восприимчивым ребенком, который привык нравиться, постоянно пел, игрался, ластился. Я иногда ловила себя на приятном ощущении, что Бабуля с Дедулей мной любуются.

Сперва мы жили с ними в пробном формате — к нам примерялись. Когда в приюте сказали, что меня можно забрать только вместе с сестрой, Бабуля закатила глаза, но в итоге согласилась опекать нас обеих.

Сейчас я подозреваю, что на решение это немало повлиял денежный вопрос. Положенные за нас выплаты и наши руки были очень кстати на вечной стройке и 50 сотках земли, где мы постоянно, кажется, работали.

У Бабули мы прожили около шести лет — и чем дольше мы жили вместе, тем строже был за нами присмотр. Бабуля любила педагогические эксперименты и завела нам как-то «дневники позора». Это были обычные тетради, где она фиксировала все наши провинности. Тетради эти Бабуля вклеила в школьные дневники — с расчетом, чтобы о наших «позорах» могли прочитать учителя.

Об этом даже передачу потом сняли на «России 1». В центре внимания там были, собственно, Бабуля и моя сестра, которой не повезло вступить с «позорным» приложением к школьному дневнику в пубертатный возраст. Через «дневник позора» Бабуля писала учителям о том, как она отказывалась работать, грубила, ленилась и (страх какой) менструировала.

Я четко помню ощущение, с которым добровольно несешь в школу бумагу, где про тебя написаны гадости

Это настоящий слом воли, настоящее унижение, попрание каких-то совсем естественных вещей вроде человеческого достоинства. Мне страшно представить, что испытывала в этих же обстоятельствах моя сестра. Я-то была удобным ребенком, а вот она стала нелюбимой дочерью, чей «дневник позора» пестрил по-настоящему издевательскими подробностями.

Когда сестре исполнилось 14, Бабуля поняла, что больше не выдерживает, и поспешила вернуть ее в приют. Там ей снова сказали, что разлучать нас с сестрой не дадут. В итоге в приют вернулись мы обе.

Там нам предложили выбор: либо государственный детский дом, либо монастырь — с формальным удочерением в местную семью. Выбор был для нас очевиден, мы стали монастырскими детьми.

Сейчас я иногда думаю, что вернее было бы выбрать детдом. Потому что в детдоме по достижении совершеннолетия тебя никто силой не держит. У тебя есть гарантии и, если имеется голова на плечах, реальная возможность ими воспользоваться — поступить в вуз, податься на социальную стипендию, встать в очередь на социальное жилье и вообще начать как-то строить свою жизнь.

В нашем монастыре всё было куда сложнее. Это место, заинтересованное в том, чтобы ты остался. Навсегда. Трудился исключительно в церковных стенах и сохранял недоверие к миру вокруг. С одной стороны, это, конечно, просто и безопасно. С другой — это не твоя жизнь.

Мы эти риски не подразумевали. Потому что вода камень точит: уже не представляешь ничего лучше монастыря, когда послушницы твердят тебе постоянно, что все, кто покидает это богоспасаемое место, становятся проститутками, наркоманками, женами алкашей.

В общем, мы вернулись. В первый день игуменья пригласила меня на разговор и сразу обозначила: «Ты не думай, что тебя здесь будут любить. Это монастырь. Ты будешь молиться, исповедовать свои помыслы, трудиться и быть послушной. А еще нужно записаться в музыкальную или художественную школу — это обязательно для наших ребят».

«Стояла на раскаленных камнях — и так усмиряла свою плоть»

Учились мы, монастырские дети, в обычной государственной школе. У нас не было толком ни телефонов, ни интернета. Так что дети из обычных семей наблюдали в 2012 году, как рождается культура мемов, а я в свои 12 лет читала Достоевского (разумеется, ничего почти не понимая, в силу возраста). И карандашом перерисовывала картины из книг с репродукциями из Третьяковки и Лувра.

Я не совсем сейчас представляю, как я успевала это делать, потому что в монастыре всегда было много работы. Кроме того, дети регулярно участвовали в службах. Я, например, с 12 лет пела на клиросе, а в 15 стала регентом (условно говоря, главой) хора.

Причина столь стремительного взлета — сложный характер нашей игуменьи. Она мне запомнилась женщиной эксцентричной, эмоциональной, от которой монахини, получившие регентство над хором, просто разбегались. И тут появилась я, привыкшая предугадывать и подстраиваться.

Лет в 15 стали зарождаться мысли, что я стану монахиней. Я готовила себя к этому, читала жития и религиозные тексты. Очень впечатлили тогда «Лествица» Иоанна Лествичника и «Моя жизнь со старцем Иосифом» архимандрита Ефрема Филофейского.

Последнюю книжку я читала в Черногории, где у нашего монастыря было подворье. Под ответственность одной из монахинь меня отправили туда на лето — молиться, отдыхать, пасти козу и следить за курами. Время на чтение появлялось в полдень, когда у нас была своего рода сиеста. В это время в Черногории так жарко, что работать просто невозможно.

Так вот, полуденный отдых я проводила с книжкой об Иосифе Исихасте — монахе, известном своими аскетическими подвигами. Они меня так впечатлили, что в разгар сиесты я однажды вышла босиком на мостовую, стояла на раскаленных камнях, прожигала себе пятки — и так усмиряла свою плоть.

У меня появилась идея фикс — стать святой. Мне важным казалось добиться этого любыми способами. В особенности послушанием. Без него в монастыре никак

Нам постоянно рассказывали, например, притчу, как в монастырь пришли на постриг две женщины. Чтобы проверить их помыслы, игуменья велела им сажать в монастырском огороде редьку — ботвой вниз. Одна стала говорить: «Ну как же так! Редька ботвой вниз расти не будет!» — и ее не взяли в монастырь. Вторая женщина сделала то, что ей сказали. И редька у нее зацвела, и постриг ей дали принять.

Игуменья так объясняла нам необходимость слушаться — даже если это не кажется разумным. Он называла себя наместницей Божьей Матери на земле, старицей, которой нужно всегда исповедовать свои помыслы. Странно, правда, было видеть, как тайна нашей исповеди нарушается — и помыслы вдруг обсуждаются при всех, во время трапез.

Впрочем, какие у нас могли быть друг от друга секреты! Атмосфера в монастыре царила по-настоящему семейная. Все ссорились и скандалили как родные люди. Многие доносили, завидовали, ябедничали — чтобы заслужить любовь нашей игуменьи. Сделать это было, как я уже говорила, непросто.

Я часто шучу, что жила с крокодилами. Которые в Прощеное воскресенье всегда были в крокодильих слезах и раскаянии друг перед другом, хотя еще днем ранее ругались, гоняли друг друга в хвост и в гриву, скандалили в трапезной. Однажды я серьезно займусь мультипликацией и сниму об этом мультфильм.

Это странные были люди, которые будто боялись мыслить самостоятельно, критически. Лет в 16 я стала чаще сидеть в интернете (в основном с компьютера в школьной библиотеке) и наткнулась однажды на заметку, где какой-то священник писал, будто благодатный огонь — явление рукотворное. То есть он не сходит чудесным образом перед Пасхой в храме Гроба Господня, а просто зажигается от лампадки в алтаре.

Меня это не сказать чтобы удивило. Я как-то всегда допускала мысль, этот огонь — не более чем пасхальный обряд. И, собственно, стала искать информацию о благодатном огне, желая убедиться, что есть в мире христиане, которых посещают такие же мысли.

Тем более, что мысли эти особенно не сказывались на моих отношениях с Богом. Мне вообще не нужны были от него чудеса, доказательства его существования. Я верила в него просто потому, что верила.

Я поделилась прочитанным с игуменьей, и… Мне сказали, что я дура и бесноватая. Я, может, даже и хотела, чтобы со мной не согласились — поспорили, переубедили, дали какие-то мудрые наставления на этот счет. Но вместо взрослого разговора со взрослым и якобы крепким в своей вере человеком я получила какую-то детскую истерику. Очень конструктивно, спасибо.

«Меня благословили поступать на дизайнера»

Образовательные и карьерные траектории строил нам старец из соседней епархии. Наша игуменья окормлялась у него и каждый год ездила рассказывать ему об одиннадцатиклассниках. Он всё слушал и говорил, куда нам следует поступать (хотя лично нас не знал и не видел). Меня по такой схеме благословили поступать на дизайнера.

Единственная программа, связанная с дизайном, была в областном центре — вечерней и платной. Меня это несколько напугало, и я хотела сдать в дополнение к ЕГЭ по русскому языку и литературе ЕГЭ по обществознанию. Чтобы у меня был предмет, по которому, в случае чего, можно было бы поступить на педагога-художника. В том же вузе, куда меня хотели отправить на дизайн, была для этого бесплатная программа.

Я стала готовиться к обществознанию — но меня спалили. Игуменья строго-настрого запретила мне прикасаться к этому ЕГЭ: «Для твоего дизайна нужны только литература и русский, их ты и будешь сдавать. Мы уже всё решили, мы будем за тебя платить эти 15 тысяч в семестр».

Эти 15 тысяч должны были быть, условно говоря, моей полугодовой монастырской зарплатой — за работу на земле и пение на клиросе. В общем, меня не спрашивали, но я согласилась.

В итоге я поступила на дизайн, стала ходить на вузовские факультативы живописи — и когда взяла в руки масло и кисти, поняла, что это мое. А вот дизайн — не мое. Хотя именно ему я учусь взамен на постоянную работу в монастыре.

Меня тогда стала посещать мысль: «Вот я состарюсь — и буду такую юность вспоминать? Странную, неполную, в отчуждении?». Это очень сильно меня пугало.

Потом мне исполнилось 18, закончился осенний семестр, и выяснилось, что за весенний монастырь решил не платить. Я поняла, что это, во-первых, знак, а во-вторых — честный предлог прощаться с монастырской жизнью, уходить. На меня тогда очень сильно повлияла еще переписка с преподавательницей из музыкальной школы — она подтверждала мои опасения и поддерживала мою идею уйти. Это была важная для меня опора, до сих пор благодарна этой женщине.

Странно обрекать себя на такую жизнь — в нищете и зависимости, пускай и от добрых людей. Может, я сумасшедшая? Меня в этом убеждали! Игуменья, узнав, что я собралась уходить, активно продвигала эту идею, даже отвезла меня к психотерапевту. Он сказал, правда, что из нас с игуменьей сумасшедшая именно она.

В итоге одним зимним днем я все-таки пришла к игуменье и сказала, что окончательно ухожу. Мне дали 1500 рублей и отправили в мир.

«Вечерами работала уборщицей за 5000 рублей в месяц»

Я пошла к декану и объяснила ситуацию. Что идти мне некуда, денег нет, а платная вечерка не дает мне ни права на стипендию, ни места в общежитии. Она выслушала меня и предложила взять у нее взаймы 11 000 рублей — на семестр в музыкальном отделении в том же вузе. Программа тоже была платная, но, что важно, дневная — и давала право на общежитие. Благодаря этой женщине у меня появилась крыша над головой.

Еще через полгода я по старым результатам ЕГЭ поступила на реставратора — в том же вузе, но уже на нормальный бюджет. Мне начали платить стипендию, стало не так тяжело себя прокормить.

В ожидании приемной кампании и перепоступления я училась на музыкальном отделении, вечерами работала уборщицей за 5000 рублей в месяц. Не знаю, как я выжила. Конечно, мне помогали. Учительница музыки, которая ратовала за уход из монастыря, привозила мне еду в контейнерах, преподаватель живописи, у которого я училась тогда в вузе, собрал мне ящик вещей и одежды.

Кроме того, я наконец-то получила свободу смотреть и изучать массовую культуру, входить в общий контекст.

Учительница музыки подарила мне тогда первый телефон, с которого я запоем смотрела все, какие успевала, фильмы — и советские, и русские, и зарубежные

Мне мир простых развлечений был настолько неведом, что я за неделю посмотрела как-то с этого телефона все «Уральские пельмени». Вам смешно, а мне открылся через них целый мир, раньше невиданный.

Уборщицей работать было тяжело. Оттого в первую очередь, что это настоящая взрослая работа, на которую нужно трудоустроиться. И повозиться для этого с документами, принести куда-то свой паспорт, что-то подписывать. Мне — ребенку, за которого всю жизнь всё решали, — это казалось сущим адом.

Помню, я шла как-то на смену вечером и включила по пути любимый фильм — «Чучело» Ролана Быкова. Когда пришла на работу, села в каморку со швабрами, еще чуть-чуть посмотреть. На моменте, когда сжигали платье Леночки Бессольцевой, в каморку вошел заведующий офисом. С извечным вопросом: «Лера, где документы? Когда ты их принесешь? Ты бесплатно моешь полы, а мы даже не можем тебя трудоустроить!» Переживания за Леночку схлестнулись в этот момент с бюрократическим ужасом — и я разревелась.

На следующий день я не пришла на работу. Настолько трудно мне было совладать со страхом бумажек и документации. В итоге устроилась мыть полы в общежитие с тараканами и очень небрежными в быту студентами из дружественных стран Африки — за такие же 5000 рублей, зато в конверте.

«Тамара утверждала, что наступают последние времена»

История с монастырем не закончилась на этом. Летом мне снова написала игуменья: «Лера, давай к нам регентом хора. Снова освободилось место! За денежку».

Денежка мне, естественно, была нужна. Я встала на ноги, поступила на реставратора, подалась на стипендию и социальное жилье. И стала частить в Москву — в первую очередь ради Третьяковской галереи. Я гуляла по ее залам и чувствовала себя дома. Чтобы бывать там чаще, я бралась за любую работу.

Вот взялась и за регентство хором; под Рождество я задержалась в Москве и сказала игуменье, что не смогу отслужить службы. На мое место тут же нашли Тамару (имя изменено) — яркую, красивую женщину, православную русскую певицу. Тамара оказалась невероятным харизматиком, и меня какой-то неведомой силой притянуло в орбиту ее влияния.

Я была готова бесплатно работать с хором — лишь бы общаться с ней, стоять на одном клиросе, помогать ей. Игуменья смотрела на наши отношения и крутила пальцем у виска — но ничего против не говорила. Все-таки она приветствовала, что я хоть под каким-то предлогом приезжаю в монастырь, так еще и работаю там на безвозмездной основе.

Я кивала и раскрывала рот на всё, что говорила Тамара. Даже когда она говорила странное. Когда бахнул ковид, Тамара завела речь о Последних временах. Говорила, что пора идти в лес, рыть огромную яму, чтобы хранить в ней на черный день соленья. А я действительно ходила в лес и высматривала место для ямы. Ради Тамары я готова была хоть яму, хоть второй Ла-Манш в лесу выкопать.

А еще Тамара была ярой противницей вакцинации и говорила, что прививка — печать Сатаны, а наши отношения закончатся, если я решу на себя эту печать поставить.

А мне нужно было это сделать — без прививки нельзя было поступить в московский вуз, куда я давно уже думала перепоступить. В общем, прививку я сделала втайне. А Тамаре сказала, что подделала справку. И уехала насовсем в Москву — учиться в академии. Пускай не самой престижной, зато в городе, где есть Третьяковская галерея.

Наши с Тамарой пути разошлись в 2023 году. Политика.

«Я блевала в вагоне метро от усталости»

Ну и вот она я. Учусь в академии, живу в Москве, пишу маслом, создаю впечатление безбашенного, эпатажного человека. Прошу меня извинить — я сейчас наверстываю в эмоциональном и событийном плане всё, чего не испытала подростком — хотя должна была. Не переживайте, я четко осознаю, что не веду себя как 26-летняя девушка. Не устраивает это как людей, которые пишут мне гневные комментарии, так и преподавателей.

Мой нынешний вуз… Еще в 22, когда только поступала в Москву на живописца, я понимала, что выбрала слабую академию. Просто потому, что в нее проще поступить, чем, например, в Суриковское. Мне хотелось поскорее уже дорваться до кистей, масла, холстов — наконец-то заниматься тем, чем я хочу, а не тем, чем позволяют обстоятельства и скромные возможности.

Первые четыре курса я честно старалась. Училась, ходила на все занятия по живописи и рисунки. Слушала все лекции преподавателей с гуманитарной кафедры — она у нас достаточно сильная. Конечно, наша завкафедрой с трудом выговаривает имя Венеры Виллендорфской и иногда путает фреску со станковой живописью, а Рафаэля — с Боттичелли. Но ее можно понять, она музыкант по образованию…

Но есть и хорошие специалисты! Чудно читает у нас лекции преподавательница зарубежной истории. Преподавательница по истории композиции — тоже прекрасная женщина. Их лекции я даже вне курса слушаю — просто приходу на занятия для других групп.

А вот мастерские у нас очень слабые. Их держат чуть ли не 90-летние преподаватели, которые уже 30 лет сами не пишут, не находятся в актуальной повестке. Но все при этом делают вид, что у них еще можно чему-то научиться.

Я пришла к выводу, что своим художественным образованием я должна заниматься сама. Сейчас нашла много художниц, к которым просто хожу на частные занятия — учусь мастерству у них. Да, это очень дорого — но я готова много трудиться, чтобы так же много учиться.

В 2024 году я работала на пяти работах, чтобы оплатить себе все занятия и пленэры. Тяжело ли было? Да, я блевала прямо в вагоне метро от усталости

Но даже тогда я держала в уме, что мне, блин, нужно на Кольский полуостров, где скоро мастерская современных художников и пленэр. А их мне никто, кроме меня самой, не оплатит.

Сейчас в планах переезд в Италию, поступление в какую-нибудь академию di belle arti. Именно поэтому диплом я решила писать по античной мифологии — будет цикл картин о Дионисе. Надеюсь, итальянцы оценят — и не окажутся сами заслуженными-перезаслуженными старцами на творческой пенсии.

«Мне если и верить в какого-то бога, то только в Диониса»

Тему Диониса я выбрала под впечатлением от Ницше и его «Рождения трагедии из духа музыки». Меня очень тронул выведенный там образ Диониса. Ницше полагал, что христианская культура — диктатура разума и исторически связана с культом Аполлона. Аполлон — это главенство идеального над материальным, отношение к телу исключительно как и оболочке души.

Дионис — это, наоборот, праздник тела и жизни, постоянное воскрешение и торжество витальности. Дионисийское начало мне куда ближе аполлонистского. Я поняла, что мне если верить в какого-то Бога, то только в Диониса. Я не собираюсь, разумеется, ему поклоняться и устраивать в его честь оргии, как делали древние греки. Я просто выбираю Диониса как фигуру Бога, как символ своих ценностей, своего образа счастья.

Диониса изгнали в свое время из европейской культуры, а я его хочу вернуть туда. И начала, соотвественно, серию картин, под общим названием The Lost Dionis («Потерянный Дионис).

Я пошла на важный для себя экзистенциальный шаг — признала свою смертность. Боязнь допустить ее во многом держала меня в монастыре и в рамках христианского мировоззрения. Потому что христианину предстоит жизнь вечная, Бог его не оставит. А человеку, который верит в Диониса или изоленту, — смерть, черный экран, на который нечем смотреть и которого нечем испугаться.

Так или иначе, я смирилась с тем, что не бессмертна. Сейчас у меня фокус на жизни настоящей — и вот я ее живу

Удовольствие и благодать мне приносит осознание, что я кому-то помогла, кого-то вдохновила или утешила.

Моя жизнь стала по-настоящему ценной и радостной, когда я взяла над ней полный контроль. Стала хозяйкой себе. Для многих это базовая настройка, но мне к необходимости, допустимости и достижимости такого состояния пришлось проделать очень длинный путь. Мне на нем было трудно и страшно. Потому что Леру учили жить по «Великому инквизитору»: осознай свою свободу — и откажись от нее во спасение души.

А я не хочу никому отдавать свою свободу! Да, я упряма — и за это меня мучат иногда страхи о неизбежности смерти. Но я надеюсь прожить настолько долгую и полную жизнь, чтобы однажды просто от нее устать. Чтобы в мой последний день всё было как у Роулинг: «И встретил он Смерть как давнего друга, и своей охотою с нею пошёл, и как равные ушли они из этого мира».

Последние фотографии — из блога Валерии Потокиной в Instagram* (соцсеть заблокирована в РФ и принадлежит компании Meta, признанной в России экстремистской).

Обложка: коллаж «Мела». Фото: © личный архив Валерии Потокиной