«Физичка терпела Цоя». Писатель Анна Матвеева — о школе 90-х и мести учительницы литературы
Среди персонажей писательницы Анны Матвеевой часто встречаются учителя — одинокие бунтари («Теория заговора»), возвышенные старые девы («Остров Святой Елены») и никем не понятые сложные личности («Обстоятельство времени»). В школе работает главная героиня романа «Завидное чувство Веры Стениной», из школы уходит на пенсию Елена Васильевна из повести «Шубка». Но нам Анна рассказала не про вымышленных персонажей, а про настоящего, а еще про школу 90-х — все, кто там был, точно узнают в истории себя.
Цой и «Адвокат» в подъезде
Все знают, что месть — это такое блюдо, которое нужно подавать холодным. Иногда даже очень холодным! Выдержанным на протяжении тридцати лет, но не утратившим от этого своей сладости и прочих вкусовых качеств.
Моя школьная учительница русского и литературы считала, что я попусту разбазариваю свои способности, плохо готовлюсь к контрольным, не дочитываю до конца программные книги и вопиюще часто болтаю на уроках. В общем, почти всё сказанное было правдой.
Как любой ребёнок из филологической семьи, я научилась читать очень рано — настолько рано, что даже не помню, как меня этому учили. Мне казалось, я умела читать всегда. Родителей это вполне устраивало — более того, они наивно решили, что быстрое обучение чтению автоматически повлечёт за собой быстрое обучение всем другим школьным дисциплинам. Не повлекло.
Читала я действительно виртуозно (быстро — 168 слов в минуту! — и увлечённо), но со всем остальным дело обстояло куда скромнее. К средней и старшей школе я имела уверенный статус троечницы, читала на всех уроках подряд посторонние книги и выезжала на сложных контрольных по математике с помощью соседа по парте.
С гуманитарным циклом дело обстояло чуточку лучше: сочинения, например, мне в целом удавались, но готовиться к урокам по-настоящему я всё-таки не готовилась. Спасалась быстрой реакцией, хорошей памятью и общей начитанностью, хотя учительница литературы регулярно ловила меня на отсебятине.
В оправдание скажу, что в те годы, которые пришлись на мой девятый-десятый классы, у нас в школе вообще мало кто всерьёз учился
Девяностые же. Школу лихорадило не меньше, чем страну, — учителя помоложе уходили из системы образования в коммерцию, родители и учителя постарше лихорадочно соображали, чем кормить завтра своё семейство, а мы… мы просто жили — как всегда и бывает в юности.
Помню, как в десятом классе один из моих одноклассников приносил в школу гитару — исполнял прямо на уроке физики что-то из Цоя. Физичка терпела Цоя, безуспешно стараясь говорить погромче для двух отличников с первой парты. Другой мой одноклассник, уже отбывший к тому времени в училище («учагу», как тогда говорили), воровал у отца ключи от машины и катал нас с подругой по городу — а вечерами мы пили у него в подъезде самодельный ликёр «Адвокат».
Богатый знатный Пьер и «Наутилус»
Временами, впрочем, меня все-таки накрывало чем-то похожим на ответственность — и во время кратких приступов я вела «конспекты» по литературе. Потом мы сверяли их с подругой.
После урока, посвящённого «Войне и миру», у неё в тетради была одна фраза:
«Пьера уговорили вступить в масонскую ложу».
— Ничего, Иринка, — говорила я. — Я точно помню, что подробно конспектировала!
Открывалась моя тетрадь — и мы читали:
«Богатого и знатного Пьера уговорили вступить в масонскую ложу».
На этом конспект заканчивался. Понятно, что учительницу литературы такие труды не впечатляли.
Она была примечательной особой, наша учительница. Маленькая, рано поседевшая, интеллигентная. Глаза с хитринкой: в каждом по чертику, и чертики пляшут.
Любила вести урок, стоя за своим столом, причем согнутой коленкой обязательно опиралась на стул и прикусывала дужку очков. (Интересно, что я сейчас на встречах с читателями тоже довольно часто опираюсь на стул согнутым коленом.) Говорила довольно громко, выделяла в речи звук «ш» — он был у неё слегка глуховатым. Обожала емкие фразы, отдельные из них буквально вытатуированы в моей памяти:
«Лицо Элен — это застывшая лицемерная маска».
«Лука — апостол утешающих иллюзий, Сатин — певец правды свободного человека».
«Немеркнущим светом озарила жизнь Пьера поэтическая любовь к Наташе».
И так далее.
Она была не столько мягкой по характеру, сколько доброй — но, как все невзрослые люди, мы, конечно, принимали ее добросердечие за слабость. Уроков, впрочем, не срывали — литераторшу в школе любили, — но и не учились полноценно, нет, не учились. Я, во всяком случае, точно. Те отдельные фразы, которые она кидала в нас, как гранаты, чудом цеплялись к памяти. А остальное время мы с подругами болтали чуть ли не в полный голос, переписывали на вырванных из серединки тетрадей листах тексты песен (от «Наутилуса» до «Апрельского марша») и пялились в окно на ветви клена.
Потом мы окончили школу.
Те же чертики в глазах
— Как там Матвеева? — спросила спустя несколько лет литераторша у моей подруги Иринки, случайно встретившись с ней на пустыре между школой и Универбытом. — Всё еще занимается шапкозакидательством?
…На встречу выпускников в школе я заявилась лишь раз, поскольку сентиментальной никогда не была. Виделись ли мы тогда с литераторшей, не помню. Но спустя много лет она вдруг как-то случайно возникла в разговоре с одной родительницей из гимназии, где учились мои старшие сыновья.
Родительница оказалась невесткой литераторши и мамой её внуков.
— Так гордится твоими успехами! — сказала невестка. — Она ведь на пенсии, но до сих пор репетиторствует. Весь мир объездила как туристка.
Я, конечно, растрогалась (с годами даже несентиментальные особы смягчаются), вспомнила про «лицо Элен» и «апостола утешающих иллюзий». Взяла номер телефона литераторши и пригласила её на презентацию моего нового сборника в магазин «100 000 книг» — был тогда такой на улице Декабристов в Екатеринбурге, сейчас там то ли «Монетка», то ли «Пятёрочка».
Литераторша пришла точно ко времени, она почти не изменилась за эти годы — может, слегка подсохла, но в глазах её плясали те же чёртики
Она обнимала меня и говорила, что очень мной гордится. Рассказывала о своих путешествиях. Купила новую книгу и подписала у меня одной из первых.
А когда началась презентация и я встала перед публикой, чтобы рассказать о новом сборнике, моя учительница склонила голову к своей соседке и начала чуть ли не в полный голос живописать, как я вела себя сто лет назад на ее уроках.
Они с этой соседкой хихикали и переговаривались точно так же, как мы с Иринкой на уроках тридцать лет назад. И так — всю презентацию! Я повышала голос, замолкала, на болтушек кто-то шикал, но всё это было бесполезно. Литераторшу переполняло желание поделиться историями о том, какой непослушной лентяйкой была в детстве Аня Матвеева.
Вот тогда я и поняла, что такое месть учительницы литературы, — и начала смеяться вместе с ней: от радости, стыда и умиления.
Популярные комментарии
Евгения СамотохинаТо что отрицательные оценки нужны — я согласна, но здесь должен быть ряд факторов: 1) как по мне текущая система оценки (пятибалльная, а по факту четырехбальная) — не то чтобы объективная. Особенно чувствуется на объемных заданиях в старших классах, когда в тексте на 2 страницы допустил 2-3 ошибки и пооучаешь тройку. Как по мне система должна иметь разбивку хотя бы в 10 баллов. 2) Часто каждый учитель сам определяет как оценивать ученика. Если с точными науками и каким-нибудь диктантом ещё более-менее понятно, то с более творческими заданиями, пересказами вообще непонятно — у одного учителя ты получаешь 5 у другого за пересказ того же качества — 3.
«Двойка должна жить». Учитель — о том, почему плохие оценки нужны детям
АнастасияДа уж… Уважительное общение не включено в общеобразовательные стандарты и экзаменационные вопросы. Можно иметь аттестат и даже не один диплом, но при этом оставаться полнейшим хамом. Системный кризис.
«Короче, училка, варежку свою закрой». Топ-20 цитат из переписок родителей с учителями, от которых волосы встают дыбом
Виктория ИльинаА может, пора честно посмотреть на проблему не только глазами учителя? Учитель жалуется: слишком много часов, слишком много отчётности, слишком много требований сверху. И с этим трудно спорить. Но есть один неудобный вопрос: а не является ли сама школа частью проблемы, которую она годами создаёт? Попробуйте хотя бы на минуту посмотреть на ситуацию глазами ученика. Этот ребёнок, которого сегодня заставляют заучивать километры информации «для галочки», завтра станет взрослым человеком. Возможно, чиновником, руководителем, тем самым человеком, который будет писать новые стандарты, программы и инструкции для школ. Не удивительно ли, что система воспроизводит сама себя? Главная ошибка многих педагогов — не в любви к знаниям. Знания нужны. Ошибка в другом: в убеждении, что ребёнку обязательно нужно загрузить весь огромный школьный багаж, не задумываясь, что из этого действительно пригодится именно ему. И когда обществу годами пытаются доказать ценность каждого килограмма ненужной информации, неудивительно, что эта работа перестаёт восприниматься как источник реальной пользы. Может быть, выход проще? Не превращать каждый предмет в борьбу за выживание. Не ломать детей и не выгорать самим. Если ребёнку ваш предмет объективно мешает сосредоточиться на тех знаниях, которые нужны ему для будущего, — поставьте законную тройку и дайте ему возможность развиваться дальше. Иногда настоящая педагогика — это не заставить выучить всё. А понять, что именно действительно стоит учить.
«Мы согласились со своим бесправием». Учительница – о том, почему ее коллеги терпят унижения
