«Первоклассники сначала вообще не поняли, что я им предлагаю». Как и зачем учительница началки преподает детям жестовый язык

Несмотря на то что инклюзия в российских школах по-прежнему развита не очень хорошо, работать с ней можно даже в масштабах одного класса и с нормотипичными детьми. Учитель начальной школы из Питера Анжела Воронцова каждую неделю разучивает со своими учениками по слову или фразе из жестового языка — и детям, и их родителям это очень нравится.

«Перед экзаменами мне всегда казалось, что я всё завалю»

Учителя, особенно русского и литературы, всегда казались мне какими-то особенными людьми. Я смотрела на них завороженно, прислушиваясь к их речи, и поэтому уже в 5-м классе решила, что хочу преподавать русский и литературу. Но всё сложилось немного иначе.

В школе у меня был не очень дружный класс, к которому я была не слишком привязана. Плюс, несмотря на то что я хорошо училась, перед экзаменами мне всегда казалось, что я всё завалю. И если ОГЭ я перенесла относительно спокойно, с ЕГЭ была уверена, что не смогу получить высокие баллы. Нанять репетитора мы не могли, поэтому я решила, что пойду в колледж.

Я знала, что после окончания СПО смогу поступить в вуз без экзаменов, — это меня успокаивало. Еще я думала, что в колледже должно быть много практики — по идее, чуть ли не больше, чем в вузе. Благодаря этому я могла бы сразу попробовать себя в профессии и понять, мое это или нет, а значит, начала бы работать быстрее. Для меня это было особенно важно: мама воспитывала меня одна, и мне хотелось скорее встать на ноги.

Так я поступила на специальность «коррекционная педагогика в начальном образовании». Такой выбор я сделала потому, что филологов в колледжах не готовят, а это направление показалось мне наиболее интересным. Я решила, что лучше иметь возможность работать с любыми детьми, получить более серьезную базу. Сложности меня тогда не беспокоили.

«Почти всю практику мы проходили дистанционно и друг с другом, хотя должны были ходить по коррекционным школам»

Первый курс был потрясающим. Я училась, училась, училась. Мы в сжатом формате проходили школьную программу 10–11-го класса, быстрый темп не позволял расслабиться. Но когда на 2–3-м курсе начались профильные дисциплины, всё изменилось. Наверное, мне не хватало конкретизации теоретических знаний. Например, в теории я понимала, как именно проявляются особенности детей с РАС, каковы особенности детей с расстройствами опорно-двигательного аппарата, но мне не рассказывали о конкретных приемах, которые помогли бы мне в работе с ребятами на уроках русского или математики.

Отчасти это связано с тем, что в нашей стране работа с детьми с ОВЗ, на мой взгляд, только начинает развиваться

Поэтому неудивительно, что в программе есть изъяны. Кроме того, мне не повезло учиться в COVID-19: почти всю практику мы проходили дистанционно и друг с другом, хотя должны были ходить по коррекционным школам. Думаю, в этом и состоял смысл нашего обучения: сколько бы учебников ты ни читал, это не заменит работу с классом и опытными учителями.

На дистанции я поняла, что у меня есть очень большие пробелы и в теории. Мне не хочется говорить плохо про свой колледж: я считаю, что это хорошее место, где мне многое дали, но после поступления в институт я ощутила пропасть между знаниями, полученными в вузе и в колледже. Хотя, по идее, эти ступени образования должны плавно перетекать одна в другую.

«Я стараюсь не смотреть, когда разговаривают два слабослышащих человека»

На последних курсах в колледже я начала учить жестовый язык с проектом «Я вижу, что ты говоришь». На первое занятие пришла за компанию. Девочка, которая меня туда привела, поняла, что это совсем не ее, а я, наоборот, открыла для себя что-то невероятно важное и значимое.

Смысл проекта был в том, чтобы обучить слышащих людей жестовому языку, а слабослышащим помочь найти новые знакомства, попробовать себя в качестве волонтеров и преподавателей. Курс создавала слышащая сурдопереводчик Оксана Буцык. Программа была выстроена так, чтобы за максимально сжатые сроки мы изучили как можно больше общеупотребимой лексики, которую могли бы сразу использовать в разговоре. Многие фразы мы научились говорить уже через несколько недель. Всего курс длился полгода, мы занимались раз в неделю по два часа и выполняли домашние задания.

В качестве домашних заданий мы должны были повторять жесты за Оксаной по специально записанным видео. Сначала она показывала фразу без звука, а потом ее нужно было перевести обратно на русский язык.

Сначала я смотрела видео максимум на скорости 0,25 — от дактильного алфавита взрывался мозг

Читать буквы было практически невозможно. Иногда в видео попадались сложные слова, которые невозможно «додумать», узнав только несколько букв, — нужно посмотреть и перевести полностью.

До того как познакомиться с проектом, я не задумывалась о том, как живут люди с особенностями. Конечно, я сопереживала им, относилась трепетно, но не была погружена в их жизнь по-настоящему. Поскольку слышащих людей, изучающих жестовый язык, а также преподающих его, немного, все друг друга знают, я часто встречаю других учеников Оксаны. И всё это создает чувство причастности, сообщества.

Сейчас в моем круге общения много слабослышащих людей, с некоторыми я дружу особенно близко. Как человек, для которого жестовый язык — иностранный, — я нормально составляю предложения, но понимать носителя мне не всегда просто. Хотя тех, с кем я общаюсь, я понимаю хорошо. Но мне сложно переводить с жестового языка на русский. А когда практика общения отсутствует, я начинаю слишком долго «прогружаться».

Как и с любым иностранным, жестовый важно поддерживать и практиковать

Я стараюсь не смотреть, когда разговаривают два слабослышащих человека: любому бы не понравилось, если бы его подслушивали. Но мне самой очень интересно не то, о чем они говорят, а как именно они взаимодействуют.

В прошлом году я помогала в школе на избирательном пункте и жестами смогла объяснить человеку, куда ему идти, узнала нужную информацию о нем самом. Это минимальное взаимодействие, но меня оно очень воодушевляет, радует. Мне всегда приятно хотя бы минимально поддержать диалог со слабослышащим человеком, не пользуясь телефоном.

«Обычная школа не готова к инклюзии»

До 2023 года студенты выпускных курсов колледжей не могли работать даже в детсадах и начальной школе. Поэтому все попытки устроиться в школу на ставку заканчивались отказом: «Нужен человек с дипломом». Но в итоге мне повезло попасть на подработку в качестве сопровождающего для второклассника с ДЦП в свою родную школу.

Сопровождающий — специалист, который должен помогать человеку с ОВЗ перемещаться по территории учебного заведения на протяжении всего времени обучения. Ребенок, с которым я работала, был нормотипичным, поэтому в основном я помогала ему справляться с проходом по школе и помогала с заданиями, требующими подключения мелкой моторики на уроках труда.

Пока я работала только в Санкт-Петербурге — и его, конечно, нельзя сравнивать со среднестатистическим регионом по инфраструктуре, количеству учебных заведений и их оснащенности. Но даже здесь картина печальная.

Согласно законодательству, если родители обращаются в общеобразовательное учреждение с просьбой принять ребенка с ОВЗ, отказать школа не имеет права. Еще родитель может скрыть диагноз — просто не предоставить документы, — и ребенка всё равно примут. Неважно, о каких особенностях идет речь.

Но обычная школа не готова к инклюзии. Мне особенно бросалось это в глаза еще и потому, что я работала с ребенком с нарушением опорно-двигательного аппарата. В школе для него не было пандуса, специализированной уборной, поручней. Хотя дело не только в оборудованной среде — школам не хватает и специалистов, которые могут выстраивать инклюзию.

Учителя могут хорошо относиться к детям с ОВЗ, но это не значит, что они знают, как с ними работать

Сейчас опытным учителям предлагают проходить курсы повышения квалификации по основам коррекционной педагогики для реализации инклюзии в школах. Но, зная нагрузку педагогов, я сомневаюсь в том, что они могут полноценно погрузиться в материал.

Наконец, когда в классе 30–40 человек, а учителей, как и пространства, не хватает, о каком индивидуальном подходе может идти речь? В этой ситуации работать без потери качества учитель может только в том случае, если он днями и ночами продумывает, какое задание дать каждому конкретному ребенку. Но это утопия. Тем более что детям с любыми ментальными особенностями нужно больше внимания.

Но я уверена, детей с ОВЗ можно вывести на хороший уровень, не теряя при этом в качестве образования. Изначально ребенку, который до этого учился на домашнем обучении, может быть некомфортно в классе, где уровень знаний чуть выше. Незначительная разница позволит прыгнуть выше головы, выйдя из зоны комфорта. Наша натура стремится к большему, и, находясь в кругу людей, уже достигших чуть больших высот, человек будет развиваться активнее. А еще в классе ребенку будет проще социализироваться и адаптироваться.

Когда я работала сопровождающей, я понимала, что дети порой могли навредить моему подопечному в процессе игры. Иногда они, бегая рядом, случайно его задевали — потому что не понимали, что это не весело и не круто, а даже опасно. Я ловила мальчика и видела, что ему становится некомфортно, неловко в детской толкотне. Но дети делали это явно не со зла — никакого буллинга, негативного отношения к однокласснику с ОВЗ в классе не было. Наоборот, в процессе моей работы я заметила, что дети стали добрее, сплоченней и дружнее.

«Мои первоклассники сначала вообще не поняли, что я им предлагаю»

После выпуска из колледжа я очень хотела работать в школе для глухих. В Санкт-Петербурге таких заведений, где учат слабослышащих и глухих детей, мало. Когда я начала искать постоянную работу, то прозвонила все эти учреждения — вакансий там не оказалось.

Возможно, к концу лета места бы появились, потому что учителя часто увольняются после отпуска. Но я — тревожник по натуре, и мне казалось, что, если с позицией не повезет, я вообще никуда не попаду. Поэтому я воспользовалась рекомендацией подруги: в школу, где она работала, нужен был учитель начальных классов.

Сейчас я понимаю, что это была удача: работа в школе для глухих была слишком смелым желанием

Я не уверена, что даже того уровня жестового языка, который был у меня на тот момент, мне бы хватило для преподавания детям. Наверное, этот процесс давался бы мне вдвойне тяжело, тем более что тогда опыта преподавания у меня не было. Возможно, когда-нибудь я еще вернусь к этой затее, но пока я продолжаю работать классным руководителем начального класса.

Однажды в 1-м классе у нас объявили конкурс талантов, и у меня появилась мысль сделать общий номер. Я не умею танцевать и тем более ставить танцы. Просто петь песню было бы скучно. И тут я вспомнила, что как-то раз ко Дню защиты детей мы в проекте учили песню «Человек собаке друг» на жестовом языке, чтобы потом использовать ее на детских праздниках, разучивать вместе с ребятами. Тем более текста там совсем немного — учить ее довольно просто.

Мои первоклассники сначала вообще не поняли, что я им предлагаю. Но это и неудивительно: они были совсем маленькими и, думаю, не воспринимали то, что показывали, как жестовый язык — это было для них чем-то вроде танца. То есть они одновременно и пели, и показывали жесты. Немного сложно, но всё получилось, а зал очень поддержал мой класс.

Уже после конкурса мы еще раз поговорили о том, что за жесты они показывали, а я рассказала, что знаю жестовый язык. Прозвенел звонок на перемену, но весь мой класс поднял руки вверх. Я думала, они хотят сказать что-то по теме урока, но нет: «А как будет „как дела“?», «А вот такой жест есть?», «А как спросить вот это?». Я поняла, что им это интересно, и решила в качестве дополнения к урокам разучивать с ними по жесту в неделю.

«Оказалось, что дети уже сами учат своих родителей жестовому языку»

Говорить, что я полноценно учу детей чужому языку, было бы смело. Просто каждый понедельник я показываю ребятам новый жест — в течение недели мы его повторяем. Еще учим песни на жестовом языке, для закрепления. Хотя есть ребята, которым эти упражнения безразличны, большинство воспринимают их с восторгом. Некоторые дети даже просили родителей найти полноценные курсы жестового языка.

Главное, что и взрослым это начинание очень нравится. Недавно я представляла нашу школу на конкурсе и рассказывала про опыт обучения детей жестовому языку. Для презентации я попросила родителей написать, что они об этом думают. Оказалось, дети уже учат родителей жестам.

Идут они по улице, а ребята рассказывают: вот так показывают дерево, так — дорогу, так — машину

Я знаю, что нередко родители вместе с детьми разучивают и песни. На 8 Марта мы пели песню «Луч солнца золотого» — я выслушала столько комплиментов о нашем выступлении. И это логично: я до сих пор в шоке от того, насколько синхронно дети показывают жесты. Конечно, это малозаметно людям, никогда не изучавшим жестовый язык и не пробовавшим петь на нем, но у меня самой такой опыт есть. Я помню, как трудно было нам, взрослым, петь синхронно, а мои дети показывали жесты практически одновременно. Неудивительно, если учитывать, сколько репетиций мы провели — я даже боялась, что дети в итоге скажут: «Анжела Андреевна, мы больше не хотим». Но нет, они так не сказали.

Словом, все хвалят и детей, и мою работу, подчеркивая, что всё это нужно развивать дальше. Я сама очень хочу организовать полноценный инклюзивный проект. Но пока у меня недостаточно опыта. Максимум я звала к нам на урок мою слабослышащую подругу Марину, которая провела отдельный урок о жестовом языке. Ребята восторженно восприняли этот эксперимент и изумленно смотрели на нас, когда мы общались с помощью жестов.

Поэтому я часто думаю о проекте, в рамках которого нормотипичные дети могли бы взаимодействовать со своими ровесниками с нарушениями слуха (или вообще любыми другими нарушениями). Были мысли подать заявку на грант, но всё остановилось на уровне черновика: мне сложно было сложить все свои мысли в кучу.

«Сейчас я горю ярко»

Я убеждена, что этот класс — сейчас они переходят на третий год обучения в начальной школе — будет моим первым и последним выпуском. Дело не в отзывах о моей работе: наоборот, я часто слышу, что это точно мое призвание. И я действительно много отдаю работе. Возможно, именно поэтому каждую детскую неудачу, каждую ссору, каждую запинку, на которой мы все дружно спотыкаемся, я воспринимаю слишком близко к сердцу. Если ребята плохо написали работу, я сразу анализирую, что я сделала не так.

Хотя у младшеклассников может быть множество своих причин: день был жарким, они после физры, просто устали или не могли усидеть на месте. Иногда в своей самокритике я начинаю обесценивать всё, что делаю, и прихожу к мысли о том, что в школе мне лучше не работать или, наоборот, необходимо срочно, за одну ночь, узнать всё, что я не знала раньше, чтобы работать максимально продуктивно.

Я часто смотрю вебинары от разных учителей, которые красиво рассказывают про work-life balance, и каждый раз говорю себе, что буду всё соблюдать.

Конечно, ничего я не соблюдаю. До ночи вырезаю какие-то памятки детям, готовлю материалы

И хотя мне всё это очень нравится, но не всегда я встречаю отклик, на который рассчитываю. Успокаиваю себя, вспоминая хорошие слова от детей, родителей, администрации школы — к счастью, со всеми мне повезло. Родители учеников часто советуют уходить в частную школу, не оставаться в государственной, — там больше свободы, меньше ограничений и больше пространства для творчества как детей, так и педагогов.

С другой стороны, мне очень важна семья: я замужем, мы задумываемся о своих детях. И когда они появятся, соблюдать баланс будет совсем уже тяжело. Сейчас я думаю, что делать: допускаю, что буду вести блог — это позволит развиваться в SMM, а еще оставит время на семью.

Пока, честно сказать, у меня нет времени на то, чтобы нормально обдумать, уходить ли из школы, получать ли другое образование, заниматься ли семьей… Я просто понимаю, что сейчас горю ярко, но быстро прогорю.

Обложка: личный архив Анжелы Воронцовой; Olesia3 / Shutterstock / Fotodom