«В произношении мы ориентируемся на москвичей». Почему в словарях ударений так много странностей

Когда в «Грамотности» мы разбираем очередной сложный случай произношения, комментаторы часто пишут: «Какая разница, что в словарях написано? Всю жизнь по-другому говорили». Иван Шарков задал этот и другие народные вопросы автору «Словаря трудностей русского языка» Михаилу Штудинеру. И попросил его объяснить, почему даже за Уралом говорить рекомендуется по-московски.

— В словарях ударений прописана истина в последней инстанции?

— В словарях содержится очень важная информация. Но нельзя относительно лингвистических словарей оперировать такими понятиями, как истина. Главенствуют тут другие термины — норма и кодификация. Норма — то, как принято говорить и писать в том или ином языковом коллективе в данное время. Важно понимать, что норма — понятие объективное.

Есть еще кодификация — ее мы и видим в словарях. Это фиксация объективно сложившейся нормы, в данном случае — нормы литературного произношения. Кодификация, при всей сложности работы с ней, при всем при том, что никогда она не берется с потолка, — это явление субъективное. Потому что зависит, в конце концов, от составителя словаря и задач, которые он перед собой ставит.

Возьмем, например, словари для работников эфира. Их составители стараются рекомендовать читателям только один вариант произношения — даже когда словари общего пользования допускают вариативность. Такова специфика: в эфире одно и то же слово не может звучать по-разному. Это зря переключает внимание аудитории с содержания сказанного на его форму.

Нам в целом свойственно стремление к единообразию — выбор нормы и следование ей. Помню, как в одной из диалектологических экспедиций беседовал с жительницами Архангельской области.

И они смеялись над подругой, в речи которой услышали признаки… чего бы вы думали? Литературной нормы!

«Она мимо города проезжала и теперь говорит: [л’э]с (лес), [в’е]ра (вера), [м’э]сяц (месяц)», — рассказывали они. Дело в том, что в их говоре на месте старого Ѣ произносится «и»: лес — это [л’и]с, вера — [в’и]ра, месяц — [м’и]сяц.

О чем это говорит? В каждом языковом образовании есть свои нормы — и каждый член того или иного языкового коллектива подсознательно, а иногда и осознанно стремится говорить как окружающие.

— В словарях бывают ошибки?

— Иногда. Был такой замечательный словарь петербургского языковеда Кирилла Сергеевича Горбачевича — «Трудности словоупотребления и варианты норм русского литературного языка». В нем рекомендовалось произносить слово тембр как [т’эмбр] — с мягким согласным в начале. Сами понимаете, так это слово почти никто не произносит.

Ошибки можно найти даже в классических изданиях вроде «Орфоэпического словаря русского языка» под редакцией Рубена Ивановича Аванесова. В нем прилагательные действенный и свойственный предлагалось произносить с мягкими с и т в суффиксе. Дей[с’т’]венный, свой[с’т’]венный — именно такие формы давались как предпочтительные. Хотя очевидно, что это старомосковские варианты произношения, давно устаревшие.

Впрочем, это не закономерность, а, я бы сказал, курьез кодификации. Они не должны вызывать у нас скептического отношения к словарям — в большинстве случаев они дают нам добротный, проверенный материал.

Поддержите «Мел»: отметьте нас галочкой в Google и классные, интересные, важные тексты будут появляться в вашей ленте чаще

Поставить галочку

— Как составитель словаря понимает, что норма именно такая, какой он ее фиксирует?

— Он собирает информацию о том, как говорят люди. Методы сбора есть разные, одним из основных остается анкетирование: информантам дают анкеты и просят выбрать вариант произношения, который они сами используют и чаще всего слышат от окружающих.

Есть еще наблюдение за живой речью, прослушивание театральных спектаклей, радио, телевидения. Это мой любимый метод. Я, например, не грущу даже на скучнейшем собрании.

Люди могут говорить скучно, но то, как они это делают, — всегда пример научного интереса

Вот сидим мы, а выступающая говорит — и не случайно, системно — решу[с] (решусь), кляну[с] (клянусь), клял[са] (клялся). Это очень интересная, индивидуальная черта произношения, свойственная старомосковскому говору.

Или вот недавно перехожу улицу, мимо идут молодые люди, и вдруг я от одного из них слышу: малень[кой] (то есть «маленький»). Это окончание прилагательных мужского рода — еще одна черта старомосковского произношения. Удивительно, что встретилась она в речи очень молодого человека. Я уж не стал приставать и выяснять, как так вышло. Но снова для себя подметил, что местами в целом устаревшая старомосковская норма еще жива.

— Что такое старомосковское произношение?

— Это произносительная норма, которая долгое время — с начала XIX века — была обычной для москвичей, а одно время считалась даже образцовой.

Конечно, эта норма устарела. Но она должна строго соблюдаться, когда читаются классические стихи, когда ставится пьеса классического репертуара.

В театре Вахтангова есть, например, спектакль «Евгений Онегин». Мне довелось быть на постановке, где главную роль играл Алексей Гуськов. И, следует отдать ему должное, он довольно последовательно соблюдал старомосковские нормы, потому что, если их не соблюдать в «Евгении Онегине», рифмоваться в каких-то случаях строки не будут.

Старомосковское произношение, если вам интересно, услышать можно не только в театре. Можно найти записи таких прекрасных мастеров художественного слова, как Дмитрий Журавлёв или Яков Смоленский — читая стихи того же Пушкина, они последовательно соблюдали старомосковскую норму.

Услышать ее можно и в старых фильмах. У Михаила Ромма есть, например, отличный фильм «Девять дней одного года». И вот там был диалог о дураках, где герой Иннокентия Смоктуновского говорит креп[кой] дурак.

— Почему старомосковское произношение кануло в лету?

— Когда сыну было четыре, мы с женой часто оставляли его одного дома — чтобы он не скучал, я как-то раз дал ему номер «Мурзилки» и сказал выучить, пока нас нет, стихотворение оттуда. Мы вернулись, и он наизусть стал читать:

То есть он произносил дорогу и помогут с ярко выраженным о, которое в нашем доме сроду не произносилось. С чего это он? А с того, что ребенок посчитал правильным говорить в точности так, как пишется. На его произношение повлияло написание.

Нечто подобное произошло у нас в масштабе целого языка — во времена ликбеза. Дело в том, что значительная часть царской России была неграмотна. В конце 20-х большевики стали массово обучать людей грамоте.

И впервые в жизни читая по слогам, дети и взрослые произносили слова так, как они были написаны, — сближали звуки с буквами

Из манеры говорить, которая сложилась в таких условиях, сформировалась впоследствии система норм, которую сейчас называют новомосковским произношением.

Оно со временем вытеснило старомосковский говор с улиц — и он нашел пристанище в среде академических театров и людей, работающих с классической поэзией. Где Владимир Высоцкий, например, — уже много позже ликбеза — говорит в экранизации «Маленьких трагедий»: «Я никого в Мадрите не бою[с]». Не знаю, осознанно Владимир Семёнович так произносил слова или по чутью. Но известно наверняка, что в 60-х и начале 70-х годов театральные училища старомосковскому произношению обучали молодых актеров системно.

— Уход старомосковского произношения — признак языкового упадка?

— Ни капли. Вам только кажется, что я ностальгирую и говорю об этом с грустью. На деле всё просто: язык живой, язык развивается, язык отвечает на исторические вызовы.

Ну и послушайте, сам я никогда не был носителем старомосковского произношения. Его черты изредка мелькают в моей речи, поскольку я служил и работал в театре. А так родом я из Одессы — и многие из тех, в чьем окружении я провел юность, говорили по-одесски, то есть на русском языке, но с произношением, лексикой и даже грамматикой, в которых сплелись особенности идиша, украинского и европейских языков.

Я лично, например, слышал от одесситов: «Я еще не видел вас танцевать». Или: «Еще не слышал вас петь».

Так говорят вместо правильного у нас «Еще не видел, как вы танцуете», «Еще не слышал, как вы поете».

На латыни это называется accusativus cum infinitivo, то есть винительный падеж плюс инфинитив. Это обычная для европейских языков конструкция, которую привезли в Одессу — молодой город-порт, porto franco — ремесленники и торговцы из Старого Света.

Так моя жизнь сложилась, что после восьмого класса я год проучился в заочной школе для моряков, а уже на уровне десятого класса меня приняли в театр юного зрителя. Я был актером там и слышал от старших коллег образцовое старомосковское произношение, которое, конечно, сильно разнилось с местным говором, — но из уважения к месту и людям я этому произношению подражал.

— Кто те люди, на которых составители смотрят и формируют свои представления о литературной норме?

— В произношении мы ориентируемся на москвичей, как минимум во втором поколении. Это один из ключевых экстралингвистических — то есть внешних по отношению к языку — факторов.

На москвичей мы опираемся не потому, что они жители столицы или чем-то лучше, например, петербуржцев. Здесь вполне практический довод: Москва расположена в так называемой зоне средневеликорусских говоров. Речь москвичей уже многие века совмещает в себе черты северно- и южновеликорусских говоров.

То, как говорят в Москве, так уж сложилось, — усредненная версия крайне разнообразного в сущности русского языка

Помимо москвичей, базой для словарей может стать произношение конкретных социальных групп — всё зависит от идеи составителя. Если он хочет составить орфоэпический портрет поколения, людей одного уровня образования или даже одной специальности (учителей, например) — ничто не может ему помешать.

Опять же, пускай заочно, нашими информантами могут служить представители русской школы художественного чтения — актеры советского театра и кино, чью речь мы можем послушать в записи. Можно также опираться на наследующих традиции этой школы современников. Как пример — театральные деятели порядка Аллы Демидовой, нашей заслуженной актрисы с замечательным произношением.

Всё, что мы сейчас сказали, не отменяет того, что во множестве существуют, помимо московского, региональные варианты литературного языка. В них нет ничего плохого, они не должны отметаться, считаться маргинальными. Эти варианты можно практиковать в общении с семьей и близкими. Никто не вправе запрещать такое людям.

— Литературное произношение можно усвоить, лишь будучи ребенком из интеллигентной московской семьи?

— Вовсе нет. Конечно, большинство из нас усваивает особенности русской речи от родителей. Без взрослого, в детстве полученного примера говорить грамотно труднее.

Но произношению можно обучиться — даже во взрослом возрасте. Многие талантливые актеры, которых мы сейчас видим на сцене и в новых сериалах, в театральные училища пришли когда-то с тем, что называется говорком. Но им этот говорок поправили — да так, что мы даже не догадываемся, слушая актеров, что их речь была когда-то иной.

Или вот на факультете журналистики МГУ у нас долгое время общим для будущих работников радио и телевидения был курс «Техника речи». И такие известные теперь наши студенты, как Николай Картозия и Яна Чурикова, его прошли. Не говорю, что произношение поставил им я — они взрослые люди и сами взяли от курса то, что могли взять. Так или иначе, над их произношением мы работали когда-то вместе.

Меня тоже переучивали. До сих пор с благодарностью вспоминаю Татьяну Романовну Фуксину. Она руководила кружком художественного слова и драматическим кружком во Дворце культуры, куда я ходил в детстве. Татьяна Романовна всех нас учила правильному произношению, поправляла — думаю, что нормы литературного русского произношения я усвоил именно в этом кружке.

— Нормально ли поправлять собеседника, который говорит неграмотно?

— Этический вопрос. По мне, лучше воздержаться от этого — люди могут обижаться.

Кроме того, подобное радение о русском языке — это всегда обострение диалога. Зачем оно нам нужно? Куда интереснее, мне кажется, просто фиксировать для себя чужие ошибки: «Ага, вот так вот он произнес».

Недавно слушали с женой выступление одной дамы-психолога… Она очень интересно говорила, приятно было слушать. Но вот она сказала до пятиста — и несколько потеряла в наших глазах. Тут речь, конечно, не об орфоэпической ошибке, а о неправильном выборе грамматической формы.

Или вот недавно записал из эфира пример. Ведущий сказал: «Кого там только [ни] было». Тоже орфографическая, скорее всего, ошибка (правильно, разумеется, сказать: «Кого там только [не] было»). Но из-за интонационного ударения на частице ошибку очень сильно слышно.

В общем, чужие ошибки подмечать и анализировать куда интереснее, чем ставить их в укор. Нужна толерантность. На свете много образованных и уважаемых людей, которые не владеют литературным произношением. Я вот знал замечательного физика, который вместо компью[т]ер упорно говорил компью[т’]ер, мягко.

— Почему словари продолжают называть правильными ударения, которые почти никто не употребляет, типа «пле́сневелый»?

— К словарной фиксации прилагательного плесневелый действительно у многих есть вопросы. Всё-таки в русском языке есть тенденция к ритмическому равновесию: ударение с фланга слова почти всегда смещается к центру — чтобы в словах не возникало длинных последовательностей безударных слогов.

В прилагательном плесневелый она действительно есть — нужно потрудиться, чтобы произнести его правильно. Но тут два момента.

Во-первых, то, как скоро слово приходит к ритмическому равновесию, напрямую зависит от частоты его употребления. Возьмем слово маркетинг, в котором словари всё чаще допускают ударение на е, в центре слова, вместо изначального ударения на а. Мы почти каждый день слышим маркетинг — и довольно оперативно фиксируем его метаморфозы. Слово плесневелый, хоть и собственно русское, так часто не употребляется — перемены в его использовании заметить и зафиксировать труднее.

Во-вторых, есть много случаев, когда сохранение традиционного ударения принципиально. Пример — слово и́конопись с его труднопроизносимой цепочкой безударных слогов. Проще сказать ико́нопись, но тут на первый план выходит культурная миссия кодификации — помочь языку как можно дольше сохранять свое состояние.

Кодификация дает нам счастье, что речь отцов и детей — всё-таки речь одного языкового коллектива. Меняйся язык так стремительно, как мы иногда того хотим для личного удобства, мы перестали бы понимать потомков. А вот Чехов, как сказал однажды наш лингвист Александр Пешковский, тогда не понял бы Пушкина. Поверьте, это было бы культурной катастрофой.

Об­лож­ка: кол­лаж «Мела». Фото: © Сергей Савостьянов / ТАСС; Irina Kompaniets, RoseRodionova / Shut­ter­tock / Fotodom