«Ругала сына за плохие оценки, а потом узнала о диагнозе — теперь мне стыдно». Исповедь многодетной мамы

Даже если знаешь, что ребенок с дисграфией не виноват в своих ошибках, это не мешает злиться на него, а потом винить себя. Блогер «Мела», психолог и мама шестерых детей Елена Подольская рассказывает, как пережила проблемы старшего сына и почему спустя восемь лет ей снова страшно.

«Почему ты опять так написал?»

Когда я впервые столкнулась с трудностями сына, я ничего не знала о дисграфии. Мне и в голову не приходило, что он может ошибаться не потому, что недостаточно старается или не запомнил правило.

Я видела ошибки. Очень много ошибок. И мне казалось: если мы уже разобрали слово, если я объяснила, как оно пишется, то в следующий раз ребенок должен написать его правильно.

Когда этого не происходило, я злилась. Казалось, что сын меня не слышит, не старается, хотя я столько раз ему объясняла

В тот период у меня был четвертый новорожденный ребенок. Я была уставшей, сил и времени не хватало. Трудности с письмом я воспринимала как еще одну проблему, которую теперь нужно было решать. Ни знаний, ни внутреннего ресурса, чтобы посмотреть на происходящее иначе, у меня тогда не было.

Когда взрослый не знает о существовании определенных трудностей, он объясняет происходящее через то, что ему знакомо. И если ребенок не выполняет то, что, кажется, давно должен уметь, возникает соблазн объяснить это недостатком старания или дисциплины. Особенно если сам взрослый читает и пишет без подобных затруднений: ему трудно представить, что привычное действие для другого человека может быть устроено совершенно иначе.

Так и появляется этот вопрос: «Почему ты опять так написал, в чем проблема?»

За ним стоят усталость, раздражение, беспомощность и искреннее непонимание. Родитель не хочет обидеть ребенка, часто он правда пытается помочь, просто не знает как.

Первая волна материнской вины

Когда я начала понимать, что трудности сына связаны не с его отношением к учебе, а с особенностями письма, я сразу стала искать причину в себе.

Мне казалось, что я недостаточно занималась с ним, уделяла мало внимания, ведь в семье появился новорожденный, и весь мой ресурс уходил туда. Я думала, что, если бы у меня было больше времени, всё сложилось бы иначе.

Материнская вина быстро находит объяснение происходящему. Особенно тяжело, когда обязанностей и без того слишком много: новая проблема словно подтверждает самые болезненные опасения — опять не справилась, опять чего-то недодала.

Но важно разделять две вещи: ответственность родителя за поиск помощи и вину за возникновение трудностей ребенка.

Тогда я этого не знала и просто пыталась найти объяснение — как это часто бывает, начинала с себя.

Переломным моментом стала Международная неделя осведомленности о дислексии, которую проводила Мария Пиотровская осенью 2019 года.

«Я знаю, как пишется это слово, — но не могу его написать»

Я думала о том, как найти время, организовать занятия, добиться результата, но почти не задумывалась о том, что происходит внутри самого сына.

Что он чувствует, когда снова получает замечания? Что думает о себе, когда не может сделать то, что, как ему кажется, получается у других? Понимает ли он сам, почему у него не выходит?

На мероприятии выступали взрослые люди, которые рассказывали о школьных годах и трудностях, связанных с дислексией. Среди них были и известные люди, и те, чьи имена широкой публике ничего не говорили.

Они вспоминали школьные годы — и плакали на сцене

Рассказывали, как им было трудно, как их не понимали, как окружающие принимали их сложности за лень и нежелание учиться. Они уже выросли, состоялись в жизни, но воспоминания о школьном опыте по-прежнему причиняли им боль.

Меня поразило, насколько долго сохраняется эмоциональный след от ситуации, в которой ребенок регулярно сталкивается с непониманием. Взрослый человек может прекрасно знать, что он способен думать, создавать, работать, строить отношения. Но годы, когда его считали неспособным или ленивым, остаются болезненными.

Я увидела то, о чем раньше даже не задумывалась: школьная ошибка не всегда остается просто ошибкой в тетради. Иногда она становится частью того, как человек начинает воспринимать себя.

После выступлений я подошла к четырнадцатилетней девушке с дисграфией и попросила ее рассказать, что с ней происходит, когда она пишет. Я хотела понять это изнутри — не через описание специалиста, а со слов самого человека.

Она объяснила, что знает, как пишется слово, может назвать его по буквам. Но когда начинает писать, буквы словно меняются местами. Ей трудно перенести то, что она знает в голове, на бумагу.

Я слушала и пыталась представить, каково это — знать правильный ответ, понимать задачу, но снова и снова не справляться с действием, которое от тебя требуют.

Пока она рассказывала, она плакала. А я стояла рядом и тоже плакала.

Передо мной открылась другая сторона: что происходит с человеком, который прикладывает усилия, но не может получить ожидаемый результат?

И вслед за этим меня накрыл новый виток вины.

Мне стало стыдно, что всё это время я так много думала о том, как трудно мне самой, и так мало — о том, каково моему ребенку

Но сейчас я понимаю: важно не останавливаться и на этой вине. Если сначала мать обвиняет себя в том, что ребенок испытывает трудности, то теперь она может начать обвинять себя еще и за то, что не понимала его переживаний, раздражалась, не замечала его боли. Проблема ребенка становится основанием для новых претензий к себе.

Чувство вины, даже когда оно возникает из любви, само по себе не дает ни знаний, ни сил, ни понимания того, как действовать дальше. Мне было важно не наказывать себя за то, какой матерью я была в тот период, а начать по-другому смотреть на сына и на то, что происходит между нами.

Когда трудности ребенка становятся общей семейной проблемой

После этого мы прошли несколько комиссий, обращались к разным специалистам. В нашей жизни появились логопеды, нейропсихологи, психологи. Началась длительная работа.

Я видела результаты, мы продвигались вперед, что-то начинало получаться лучше. Но я заметила и другое: после перерывов происходил откат. То, что и так давалось с большим трудом, снова становилось сложным.

Бессилие в такие моменты накрывало меня с головой: сколько еще нужно заниматься? когда станет легче? почему мы столько работали, а теперь опять приходится начинать почти сначала?

Когда ребенку нужна длительная дополнительная помощь, мать оказывается в положении человека, который одновременно должен понимать проблему, организовывать занятия, искать специалистов, следить за динамикой и поддерживать ребенка эмоционально.

При этом ее собственная жизнь не останавливается. Другие дети нуждаются во внимании, домашние дела никуда не исчезают, работа тоже сама не делается. Дополнительные занятия не заменяют другие обязанности — они просто добавляются к уже существующей нагрузке.

Поэтому раздражение, нетерпение и усталость в такой ситуации не означают, что мать недостаточно любит ребенка. Они могут быть следствием длительной перегрузки.

Но ребенку от этого не становится легче. Именно поэтому важно не сводить ситуацию ни к материнскому терпению, ни к детскому старанию. Нужны понимание того, с чем мы имеем дело, профессиональная помощь и реалистичный взгляд на то, сколько усилий потребует эта работа.

Что происходит с ребенком

Ребенок садится выполнять письменное задание. Он уже знает, что будет трудно, помнит предыдущие замечания, исправления, недовольство взрослых.

Он старается, но снова ошибается. Ему указывают на ошибки, он исправляет, пишет заново, ошибается снова и снова.

Если это повторяется часто, у ребенка постепенно складывается ожидание неудачи. Он начинает тревожиться перед диктантом, избегать чтения вслух, откладывать домашнюю работу, сопротивляться занятиям или говорить, что ему всё равно.

Со стороны это выглядит как лень, упрямство или отсутствие мотивации

Но за этим могут стоять усталость, тревога, страх ошибки, переживание собственной несостоятельности и накопленный негативный опыт. Считать ребенка ленивым только потому, что он избегает трудной для него деятельности, — серьезная ошибка.

Ребенок может сравнивать себя с одноклассниками. Почему они прочитали быстрее? Почему им достаточно один раз объяснить правило? Почему у них тетради чище?

Он может не понимать, что именно у него не получается. Ему может не хватать слов, чтобы объяснить свои трудности взрослому. Иногда он сам искренне не знает, почему вчера получилось, а сегодня — нет.

Если в ответ он постоянно слышит, что недостаточно старается, возникает болезненное противоречие: я стараюсь, но мне говорят, что я ленюсь.

Для ребенка это не только учебная проблема. Это еще и вопрос отношений с близкими, собственного достоинства и представления о том, на что он вообще способен.

Иногда достаточно спросить по-другому. Не «Почему ты опять не постарался?», а «Что именно сейчас оказалось трудным?». Не «Ты же это уже знаешь», а «Я вижу, что ты знаешь правило, но применить его пока трудно. Давай попробуем понять почему».

Это не значит отказаться от требований. Это значит учитывать реальные трудности ребенка, а не исходить из предположения, что он просто не хочет справляться.

Почему родителям тоже нужна помощь

От матери ожидают терпения, принятия, понимания и готовности помогать. И всё это важно. Но мать — не бесконечный ресурс.

Она может любить ребенка и одновременно уставать от дополнительных занятий. Может сочувствовать ему и раздражаться, когда очередное задание затягивается. Может понимать, что трудности не зависят от его желания, и всё равно злиться, потому что ситуация требует новых сил.

Она может бояться за будущее ребенка, переживать из-за школьных перспектив, сердиться на систему, которая не замечала трудностей раньше, и чувствовать беспомощность оттого, что не может просто взять и устранить проблему.

Все эти чувства не отменяют любви.

Но если мать считает, что имеет право только на правильные чувства, она рискует остаться один на один еще и со стыдом за собственные реакции. Вместо вопроса «Что нам сейчас поможет?» появляется другой: «Почему я опять раздражаюсь? Что со мной не так? Почему я не могу быть терпеливее?»

И на решение исходной проблемы остается еще меньше сил.

Признать собственную усталость — не значит переложить ее на ребенка. Это значит увидеть реальную картину происходящего и признать, что матери тоже может требоваться поддержка.

Мать и ребенок здесь не противники. Они оба оказались в ситуации, которая требует понимания, времени и помощи. Просто переживают ее по-разному.

Мать думает о том, как организовать занятия, где найти время, как добиться результата. Ребенок — о том, почему у него не получается, расстроится ли мама, получится ли сегодня закончить задание без очередной ссоры.

Когда видишь обе стороны, становится легче увидеть не виноватых, а людей, которым нужно разобраться в происходящем вместе.

Теперь эта история начинается заново

Сейчас у меня шестеро детей. И недавно я снова услышала от учительницы, что среднему сыну стоит пройти комиссию — разобраться, нет ли у него дисграфии.

Тому самому сыну, который восемь лет назад был новорожденным, когда мы со старшим сыном начали наш непростой путь.

Сегодня я знаю гораздо больше. Знаю, что за ошибками может стоять не лень, что важно разобраться в причинах трудностей, а не просто увеличивать количество упражнений. Знаю, как много может значить своевременная помощь — и как долго она иногда требуется.

Но знание не означает, что мне не страшно. Оно не добавляет мне времени и не дает бесконечного запаса терпения. Я по-прежнему остаюсь человеком со своими пределами, усталостью и множеством других обязанностей

Пока я не знаю, подтвердятся ли подозрения учительницы. Возможно, трудности сына имеют другую причину. Нам еще предстоит разобраться.

Но теперь я понимаю: быть осведомленной матерью — не значит быть матерью, которой всё дается легко. Это значит вовремя заметить проблему, попытаться понять ее причины и не перепутать трудности ребенка с его несостоятельностью.

Восемь лет назад я только училась этому. Теперь мне предстоит пройти этот путь снова — уже с другим ребенком и с другим опытом.

И я пока не знаю, каким он будет.

Обложка: коллаж «Мела». Фото: © Chat GPT / Open AI