Открытие онлайн-регистраций на спектакли Дмитрия Крестьянкина серверы считывают как DDoS-атаки — спрос на них не меньше, чем на «Щелкунчика» в Большом. У нас на «Меле» всё проще — на творческой встрече с режиссером, который перепридумал современный театр, хватит места всем.

Акт первый: трубка крокодила Гены и жесткий метал

Как делать театр для подростков? Интереса к тому, чтобы пойти в театр с родителем, как у детей, у них уже нет. А денег для того, чтобы пойти в театр самостоятельно, — еще нет.

Подростковый театр — способ встречи живого с живым. И возможность поговорить на какие-то сложные темы. Некоторые спектакли работают с историями, за которые тебя заберут в психушку или обезьянник, если станешь рассказывать их просто на улице.

Подростком я не был заядлым театралом. Только в студии занимался, сам играл, а других смотреть не ходил. Но даже при этом я помню до сих пор несколько театральных постановок, которые меня потрясли.

Помню, как смотрел спектакль по повести Константина Сергиенко «До свидания, овраг». Подростковая история про бездомных собак. Музыкальным сопровождением был какой-то жесткий метал, «Ария», в том числе песня «Улица роз».

Это прямо-таки перевернуло мое представление о театре. Вау! В театре может играть не Шопен, а группа «Ария». Думаю, хороший театр должен примерно такие же эмоции вызывать у подростка, такие же сюрпризы ему преподносить.

Проблема театра такая же, как проблема литературы во многом. Школьная программа нам предлагает в 8-м классе почитать Достоевского. Лично я в 8-м классе был к этому не готов. Мне было скучно.

Проблема в том, что театр часто предлагает подросткам поговорить на темы, которые важны взрослым. Но не самим подросткам! Вот, мол, смотри, что тебе, восьмиклассник, нужно, на мой взгляд, знать.

Как будто и обратной логики многие театры придерживаются. Считают, что есть темы, о которых с подростками говорить еще рано. Например, не знаю, смерть. Часто крутые спектакли на тему смерти выходят с маркировкой 18+, хотя важны и детям.

Про маркировку — сложная тема. Выбор возрастного ограничения часто очень странный.

Сейчас запрещено, например, курение на сцене. Но, блин, я смотрел мультик про Чебурашку по телевизору, когда был маленьким. Там Гена курит трубку — это же не заставило меня курить. Ни тогда, ни позже. Я остаюсь некурящим. На мой взгляд, трубка Гены — не пропаганда курения.

Или вот суицид — тоже запретная тема. При этом показать несовершеннолетним «Ромео и Джульетту» мы можем, но вот сделать для них документальный спектакль о подростках, которые столкнулись с этим, — уже не можем. Такой спектакль точно будет с пометкой 18+.

На мой взгляд, это абсурд. Потому что «Ромео и Джульетта» — самый романтизированный, да к тому же парный, да к тому же подростковый суицид в мировой культуре. И он в легальном поле. А документальный спектакль, который не романтизирует, а объясняет и предупреждает, — это уже только для взрослых.

У нас был проект «Испытай себя», в рамках фестиваля «Арлекин». Давным-давно это было. И мы делали небольшие спектакли со школьниками. Изначально предполагалось, что подростки должны договориться, какая проблема действительно их тревожит, и поставить спектакль — про себя и для себя, не для взрослых. Школьники действительно взяли и подняли темы, которые их волнуют.

И случился скандал, даже отдельное родительское собрание было. Родителей возмутило, что мы собираемся, например, поставить спектакль об алкогольной зависимости. Потому что нельзя разговаривать с подростками про алкоголь.

А там в основе была крутейшая история девочки, которая ездила летом в палаточный лагерь. Вожатые там, естественно, пьянствовали.

Иногда ей, 13-летней девочке, приходилось таскать своих пьянющих вожатых до палаток — чтобы они просто в канаве не заснули

Ее это волновало. Но взрослые сказали, что про алкоголь рассуждать ей еще не по возрасту.

Удивительная штука. Подросток сам идет с запросом, говорит: «Я ничего в этом не понимаю. Поговорите со мной! Иначе я буду сам искать эту информацию». А взрослые такие: «Давай не раскачивать лодку».

А как добиться от подростка искреннего признания в том, что ему что-то интересно? Нужно самому мыслить и вести себя как подросток?

Представьте, что к вам родители вломились в комнату со словами: «Йоу, чувак, здарова, кореш, пойдем побазарим, как жизнь?»

Чувствуете, да, что-то неловкое и неискреннее? Более того, сразу читается, что они чего-то такого от тебя хотят, на что ты, скорее всего, не согласишься. К чему иначе такое заискивание?

Так что приходить к детям нужно таким, какой ты есть. Без попыток им культурно уподобиться. У меня — лысого тридцатилетнего мужика — просто не получится. У вас, скорее всего, тоже.

К подросткам идем с простым посылом: «Что у вас новенького?» Я показываю, что понимаю только себя и свое поколение. А о них я пойму только то, чем они сами готовы поделиться.

Очень живо откликаются подростки, например, на вопрос, какую музыку они слушают. Мы когда делали «Поиск продолжается» о пропавших подростках, я попросил у детей совета. Сказал, что у нас будет сцена, в которой главный герой сбегает из дома, идет по улице и слушает что-то грустное. И спросил детей, что бы они слушали в такой ситуации. Парень один скинул мне отличнейший вариант — музыку из аниме, одну из тем «Берсерка». Мне понравилось, спектакль вышел с этой музыкой.

Вообще, много таких позитивных примеров, их можно долго перечислять.

Вы, когда подростком были, имели рядом взрослых, которые говорили с вами с тех же позиций, с которых вы обращаетесь сейчас к подросткам?

Конечно. Это были героические люди, потому что я был несносным ребенком. На занятиях комментировал каждое слово препода, вообще не очень послушным был ребенком, которого всегда, что называется, много.

У меня была педагог, которая на каждое занятие наше приносила чупа-чупсы. И стоило мне открыть не по делу рот, она сразу протягивала мне чупа-чупс. Чтобы я чем-то был занят. Это было настолько мило и обезоруживающе, что подействовало на меня.

Я репетицию мог сорвать. Как-то вышел на сцену в самый разгар прогона и сказал: «Слушайте, я жрать хочу — пойду я отсюда». И пошел есть.

Недавно рассказывал эту историю друзьям, и вечером того же дня парень из труппы вышел на сцену и сделал точно так же. Сказал, что репетиция окончена и он «пошел хавать».

Как вы отреагировали?

Рассмеялся. И решил, что мы все, раз такое дело, пойдем на перерыв. Отреагировать иначе было бы правильно, но лично мне нельзя. Прилетел бумеранг — лови.

Акт второй: пропащие и пропавшие дети

У вас есть «Квадрат» — спектакль про детство в 90-х. Вы видели реакцию зумеров на эту постановку?

У нас был удивительный опыт: мы играли этот спектакль перед залом, где были только подростки 15–16 лет (за исключением 4–5 педагогов, их сопровождающих).

Честно, боялся, что дохлый выйдет номер. Потому что спектакль играет на ностальгических нотах: дискотека 90-х, драки, фишки, Dandy и так далее. Но, к моему удивлению, школьники вставали с мест, танцевали, были в восторге.

Они потом делились впечатлениями, и выяснилось, что зацепили их именно вечные темы: взросление, дружба, предательство, непонимание. А атмосфера 90-х оказалась отличным к ним дополнением.

Музыка 90-х их вообще не отпугнула. Как сказал мне тогда один парень из зала: «Мы — поколение меломанов». И действительно, это моему поколению важно было отнести себя к какой-то конкретной группе: слушать только рок, только метал, только рэп и так далее. А зумеры всё слушают — без каких-либо жанровых предрассудков. И во многом поэтому чуть ли не наизусть знают песни, которые были популярны 30 лет назад.

А политический контекст им был понятен?

Ребята точно его не проигнорировали. Многие подходили, говорили: «Мне вот мама с папой часто рассказывали про 90-е, но я совсем как будто не понимал это время. А сейчас будто бы понимаю».

Думаю, тут сыграло свою роль, что спектакль показывает 90-е с позиции как раз таки подростка. Который, как выясняется, мало изменился с тех пор. Ему всё так же хочется любви, свободы и открытий.

Вы еще говорили, что «Квадрат» — это спектакль для людей, которые друг с другом не договорили о чем-то.

Серьезно? Прикольная формулировка… Хотя да, «Квадрат» — попытка протанцевать непроговоренную боль.

Суть в том, что в основе «Квадрата» — интервью с людьми, вместе с которыми мы и провели в 90-х наше детство. На первую постановку их всех, разумеется, пригласили. И после спектакля в зале просто портал в другую реальность открылся. Люди подходили друг к другу, договаривали. Там была, например, трогательная история про школьную переписку.

У нас в школе был мальчик, писал письма девочке, которая очень ему нравилась. За эти письма его травили — но он продолжал. Потому что она ему отвечала, и оно того стоило. Но в какой-то момент ответы приходить перестали. Она сказала, что у нее появился другой.

25 лет спустя эти мальчик с девочкой — взрослые уже люди — пришли на «Квадрат», где их история была показана. 25 лет спустя оказалось, что никакого другого у девочки не было. Дело было не в том, что она его разлюбила, а в том, что ее тоже стали травить за письма. Она испугалась. Как много могло сложиться иначе, представляете?

Сейчас понимаю, что эта недоговоренность — она не только между людьми. Она всеобъемлющая и очень характерна для моего поколения, детей 90-х. У нас очень много непроговоренных травм и запретных тем. Та же первая чеченская война, природу и смысл которой мы вообще не изучили — в обществе практически нет о ней никакого диалога. Хотя эти события очень и очень поменяли нашу жизнь и страну.

«2007» — спектакль о нулевых. В вашей оптике это музыкальное, дерзкое и неопрятное, что ли, время. А в оптике Сергея Минаева, например, это время бешеных денег, роскоши, гламура. И зумерам, кажется, минаевский миф (хоть он сам же его и стебет) нравится больше вашего. Открыть TikTok: все девочки подражают молодой Пэрис Хилтон, прокалывают пупки и подбирают джинсы с посадкой пониже.

Про 90-е тоже мифы есть разные. Сигарев про них пишет одно, а я — другое. Потому что мы разного поколения люди. Тут то же самое.

Действительно, для меня нулевые — эпоха дерзости и любви. Любви настоящей, сногсшибательной, безудержной.

К тому же в театре, как мне кажется, важно говорить языком тех, кто обычно в тени, кого обычно не спрашивают. Театр иногда должен быть про изгоев, про юродство.

Вот был ты панком на районе. И тебя били за то, что ты панк. Многие режиссеры скажут: «Ну и всё, ну и хрен с тобой». А мне важно было дать этому панку возможность рассказать о себе.

Отсюда большая популярность этого спектакля у нефоров так называемых

Они в такой же позиции, как тот избитый в нулевые панк. Ой, патлатый, цветные волосы! Ой, пирсинг, татушка! Штаны не велики? Юбка не больно короткая? Ты отличный от нас, мы тебя не принимаем.

Даже с тем количеством разной информации, к которой есть сейчас доступ, я всё равно вижу общественную тенденцию на подавление инаковости. Так что даже сейчас важно думать не только гламурно, но еще и социально.

Обращение к людям, которые когда-то были не такими, как все, получили за это и до сих пор носят в себе этот опыт, очень важно. Это трогает зрителя.

Настолько, что на «2007» я видел плачущих мужиков. Прям моих ровесников и старше. Это ценный, мне кажется, опыт для театра. Еще прикольно, что и «Квадрат», и «2007» приводят в театр людей, которые раньше не очень-то туда ходили. Но в итоге увидели театр таким, каким делаем его мы, и поняли: «Вау! Это про меня! Мне дают голос!»

После очередной постановки «2007» ко мне подошли девочка-подросток с мамой. Сказали спасибо. Мама призналась: «У меня дочь анимешница, а я аниме, как бы это сказать, ненавижу, презираю. Но после спектакля я лучше понимаю свою дочь». Потом выяснилось, что девочка с мамой вообще не особенно общались до этого. Жили как чужие.

В этом смысле «Квадрат» и «2007» — вещи, которые, кажется, спасли мне душу. Я в них прямо-таки верю.

А «Поиск продолжается»?

Тоже важная вещь. Там мы рассказываем истории детей и подростков, которые ушли из дома (или были похищены) — и их искали отряды «ЛизаАлерт». Этот спектакль режиссер Егор Перегудов на самом деле придумал — с труппой театра Маяковского.

Для постановки мы с Элей Петровой, драматургом, говорили с инструкторами, с поисковиками «ЛизаАлерт», с ребятами, которых удалось найти. В результате получились три основанные на реальных событиях новеллы.

В целом все эти истории имеют общий корень — отсутствие коммуникации в семье. Дети теряются не в момент, когда в трубке одни гудки, родитель звонит, а на другом конце ребенок не отвечает. Дети теряются ровно тогда, когда мы в семье перестаем друг другом интересоваться, не переживаем, как у нас вообще дела с тобой.

Вам когда-нибудь хотелось убежать из дома?

Я убегал, и не раз. Притом что у меня хорошая семья. Полная: мама, папа. Все достаточно интеллигентные, культурные. В квартире есть пианино.

Это, наверное, смешно, но, когда мы пытаемся вспомнить с родителями причину моего исчезновения, понимаем, что мотивы безвозвратно позабыты.

Но я четко помню, что конфликты были лютые. Я ругался, орал, с отцом дрался. А потом убегал из дома, шастал где-то, ночевал у друзей. Тогда не было поисково-спасательных отрядов, так что меня не искали.

Шастал-шастал, а на третий день становилось обычно стыдно — и я возвращался домой. Там меня ждала мама, которая не ругалась, а молчала — настолько сильна была обида. Это было для меня худшим наказанием, хотелось сожрать себя изнутри.

Ну вот вы сейчас сидите передо мной, крутой режиссер, живы-здоровы, делитесь опытом, даже с юмором. Получается, подобные истории можно нормализовать отчасти?

Могу привести примеры людей, которые уже не сядут никогда и таким опытом не поделятся. Свою историю я отношу к редкому и удачному стечению обстоятельств. Подобное нормализовывать вообще никак нельзя. В том числе поэтому мы дополнили в свое время «Поиск продолжается» выступлением инструктора «ЛизаАлерт». В конце он поднимается на сцену и долго рассказывает, почему побег из дома — опасная, совсем не забавная и ни капли не необходимая вещь.

Акт третий: мама-пенсионерка и цены на билеты

Деньги — барьер между театром и подростковой аудиторией?

Где-то деньги — реально барьер. Но это и для взрослых барьер, зачастую причем непреодолимый.

Сейчас ведь мода на эффективных менеджеров… Многие театры оценивают успех спектакля, опираясь исключительно на выручку с продажи билетов. Мне не близка такая позиция. Театр должен быть разным. И не везде билеты должны стоить бешеных денег.

Вам, как я понимаю, близко вообще не брать деньги со зрителя?

Это только в одном проекте — «Плохой театр». Потому что это буквально плохой театр. Он принципиально не имеет атрибутов хорошего театра. У нас нет собственной площадки, нет труппы, нет регулярного репертуара, и, как следствие, мы не продаем билеты.

Ну и в других своих проектах, благотворительных например, я стараюсь ставить бесплатные спектакли. Театр должен быть доступным. Плохо, что билеты во многих театрах стоят так много, что… Ну, например, моя мама, пенсионерка, никогда туда не попадет сама.

Но я не собираюсь ни в коем случае кутаться в белое пальто и говорить сейчас, что театр с дорогими спектаклями делают алчные негодяи. Это только мой выбор, и только я его придерживаюсь.

Еще раз: театр должен быть разный. Должно в нем быть и, прости господи, современное искусство, посмотреть на которое можно забесплатно. Чтобы и школьники, и студенты, и пенсионеры, и состоятельные люди могли прийти и все получить свою дозу страшного современного театра.

Кажется, ужаснуться современному театру можно далеко не везде. Даже если это бесплатно и сам ты очень сильно этого хочешь. Что делать, если ты подросток, например, из Череповца?

Меня действительно волнует, что между российскими театрами существует огромная пропасть. Есть Театр на Малой Бронной, а есть какой-нибудь провинциальный городской театр, который вообще, кажется, в другой вселенной существует — в плане жанров, тем, подхода (я не говорю уже об оснащении).

Лет 15 назад одна драматург сказала мне, что документальный театр — прошлый век. Что он полностью себя изжил еще в нулевые и никому в ближайшее время интересен не будет.

Но я до сих пор приезжаю, условно говоря, в Самару — и понимаю, что там вообще нет документального театра. И никогда его там не было. И чтобы показать там документальный спектакль, нужно организовать уйму сопутствующих лекций и встреч, чтобы объяснить местной публике, что такое документальный театр. Чтобы они не погрузились в шок, увидев на экспериментальной сцене экспериментальный спектакль.

Меня действительно потрясает, что в Москве у нас идут «Дачники на Бали», а на Волге еще документальный театр не везде родился. Все варятся в своих культурных полях и никак друг с другом не взаимодействуют. Хотя, казалось бы, одна страна.

Если подумать, многие молодые люди в том числе и поэтому уезжают из родных городов в Москву. Решающим фактором становится иногда культурное одиночество. Трудно, когда ты молод, а единственный доступный тебе театр — местный ДК, куда раз в сезон привозят с гастролями какие-нибудь комедии.

Я не думаю, что всё так категорично и есть прямая связь. Я же вообще панк, понимаете? И очень радуюсь частным инициативам, когда люди своими силами делают движ. Да, без больших бюджетов, но по содержанию не хуже, чем в культурных центрах вроде Москвы, Петербурга и Казани.

По регионам очень много можно набрать примеров: хочешь — народный театр, хочешь — иммерсивный, хочешь — неоклассику. Вот, например, Саранск. Там есть национальный театр, есть русский театр, есть ТЮЗ — и всё четенько, то есть как это обычно бывает в провинции.

Но там же есть и проект «Худсовет». Обычные неравнодушные к искусству горожане сами собрались, придумали много нового и свежего. Например, поставили как-то спектакль в троллейбусе. Специально меня приглашали, мы вместе ставили эту историю. Деньги собрали на краудфандинге.

Или вот Тара. Есть такой город в Омской области, население — меньше 30 000 человек. И даже там есть крутое культурное место — арт-галерея «Сугроб». Трое тарских парней рисуют и делают выставки. Вся галерея — подвал деревянной двухэтажки. И в этот подвал ходит тарская молодежь, чтобы рисовать, читать стихи, смотреть кино. И никто из этой маленькой Тары не уезжает.

Если есть силы и любовь к искусству, ты сам его будешь творить, а не поедешь за ним туда, где трава якобы зеленее и солнце ярче. Потому что смысл искусства — творить, а не смотреть.

Акт четвертый: «Какой балет, когда вокруг Норильск?»

А вы что-то делаете подобное? Именно для регионов?

Ну вот сейчас мы едем в Норильск — делать там театральную студию для подростков. Там есть проект «Норильские сезоны», с которым мы много уже сотрудничали — делали лабораторные штуки с ребятами из местных школ.

Недавно уникальная вещь случилась: мы провели опен-колл, чтобы набрать актеров в постановку. Мы думали: «Ну сколько в Норильске детей, которые захотят заниматься театром? Человек 10–15 придет к нам от силы».

В итоге к нам пришло 80 заявок. В большинстве из них на вопрос: «Почему вы хотите у нас заниматься?» — ответ был: «Ну мне интересно».

Ты всё это читаешь и становишься безоружным. Потому что… ну как тебе отобрать из этих 80 заявок 20? Как отказать остальным 60?

Короче, мы взяли всех. Это был полный ад в плане логистики и организации студии. Пришлось разбить репетиционные дни по часам и делать прогоны в четыре захода, в каждом из которых по 20 человек.

В результате получился спектакль — променад по театру. И все 80 детей участвовали в финальной постановке. Самый масштабный спектакль, который я в жизни ставил.

В день премьеры всё шло по плану, мы вели людей от точки к точке, где ребята разыгрывали эпизоды по сценарию. Мы посмотрели предпоследнюю сцену, настроились на финал — но тут услышали, что ребенок читает монолог, который мы вообще не учили и не брали в спектакль.

Одна девочка, ожидая, пока зрители придут на ее точку, поняла, что хочет высказаться. Сама придумала эпизод, договорилась с подругами — и они организовались. В итоге одна читала монолог, другая танцевала на пуантах, которые притащила из дома, третья — включала музыку. Они даже колонку где-то найти успели.

Это было невероятно. Без ведома режиссера прямо в процессе в спектакль добавляется сцена — и она оказывается удачной, классной, содержательной, к месту.

Что это было за высказывание?

Высказывание было в таком духе: «Я живу Норильске, все говорят, что здесь глупо мечтать. Ты никуда не пробьешься, посмотри на себя, ты далеко не в идеальной форме. Какой балет, когда вокруг Норильск? А я хочу вот танцевать — и буду танцевать, мне кайфово танцевать. А вы говорите что хотите — мне всё равно». Очень яркое получилось несогласие в общественным мнением и ярлыками.

Классный, наверное, тезис в пользу того, что детям нужно давать больше свободы.

Однозначно. Этот эпизод настолько всех впечатлил, что мы решили делать в Норильске постоянную театральную студию. Теперь чаще туда буду наведываться, сочинять что-то и делать вместе с местными ребятами. Они чрезвычайно талантливы.

Тут даже не о детях речь, мне кажется. Речь о человеке в целом. Дал ему свободу — и одновременно с ней он взял на себя ответственность. Сам всё придумал, сам нашел пуанты, колонку, сам всё срежиссировал.

Если верить, что так может каждый, мир кажется не таким безнадежным. Может быть, это наивное рассуждение, но мне хочется в это верить.

Обложка: © пресс-служба фестиваля «Норильские сезоны»