Зачем атеисту читать Библию и Коран? Историк архитектуры Айрат Багаутдинов — о любимых книгах

Обычно в рубрике «Книжная полка» мы оформляем текст иначе — с перечнем книг в начале. Но в этот раз не вышло. Имена авторов и названия прочитанных книг герой обрушил на нас градом. Общались мы с Айратом Багаутдиновым — историком архитектуры, основателем компании «Глазами инженера». Послушаешь его — и перестаешь считать себя начитанным. Сложно так о себе думать в мире, где есть Багаутдинов.

«Каждая история походила на серию «Смешариков“»

Детство до 10 лет я практически не помню. Тем более — какие книги читал в то время. Восстановить это могу разве что по семейной библиотеке: в ней сохранились некоторые детские книжки. В одной из них даже есть мои заметки — я совершенно не помню, как их оставлял и даже как читал этот текст. Это была «Записная книга волшебника» Александра Семёнова — сборник небольших рассказов в духе городского фэнтези про волшебников, которые живут как обычные люди в советских городах и поселках. Каждая история походила на серию «Смешариков»: показывала ситуацию — и тут же объясняла, как с ней справиться.

Сама книжка была яркая, иллюстрированная. Картинки, надо отметить, были абсолютно психоделические. Я запомнил их намного лучше содержания. Автор сам иллюстрировал свой текст: там были кислотные цвета, гипертрофированные конечности, текучие очертания тел. Кроме того, книга была интерактивная: с разворотами, где предлагалось что-то нарисовать или написать — например, сделать волшебное объявление или записать сон, который тебе приснился. Это превратило книгу в своего рода дневник — по прошествии лет для меня это почти исторический документ. Как еще узнать, что снилось шестилетнему тебе? Как детский автор, я стараюсь вставлять в свои книжки интерактивные приемы (предлагаю читателю выполнить какое-то задание, записать что-то в книге) — жаль, издатели мне этого не разрешают. Мол, не надо перегружать книгу.

«Давайте мне списки на лето, на зиму и вообще на что угодно»

В школу я пришел уже умеющим читать и ко всему готовым. Давайте мне списки на лето, на зиму и вообще на что угодно. Домашняя библиотека у нас была неплохая: два книжных шкафа, которые родители сумели собрать в непростые перестроечные годы. Они рассказывали, что сдавали макулатуру, получали талоны и за эти талоны добывали книги.

Детской литературы в этих книжных шкафах было мало: ее редко получалось достать. Зато были восьмитомное собрание сочинений Максима Горького и трехтомное — Фёдора Абрамова.

Когда я сегодня выбираю книжки для дочери, я четко знаю, что хочу ей купить — скажем, важнейших советских поэтов межвоенного периода, — и покупаю: Маршак, Хармс, Введенский. А у моих родителей так не получалось. Но вместе с тем это превращало книжный шкаф в какой-то удивительный мир: на меня из него смотрели корешки разного формата, цвета и стилистики. Я их периодически доставал — частенько книга оказывалась мне не по возрасту. Потом я доставал ее через год — она уже подходила. Доставал еще через три — она рассказывала совсем другую историю, нежели тремя годами ранее.

У нас было много литературы нон-фикшен, которая сильно на меня повлияла. Например, «Энциклопедический словарь юного биолога» под редакцией Гилярова. Я до сих пор могу закрыть глаза и визуализировать эти развороты, небольшие иллюстрации: устройство нервной системы или гуморальной регуляции человека. В школе я регулярно становился победителем олимпиад по биологии и экологии, меня даже прочили в биологи.

«Вместо того чтобы идти гулять, я читаю «Хоббита“»

Родители довольно рано записали меня в детскую районную библиотеку в Казани. Я ходил туда минимум раз в неделю, а то и чаще. И вот помню: лето после третьего класса, я взял с полки «Хоббита» — понятия не имея, что это и о чем. Был 1997 год, я на лето поехал к бабушке в деревню и там погрузился в мир Средиземья. Это было удивительное впечатление. До сих пор в голове картинка: вместо того чтобы идти гулять, лежу на кровати посреди подушек, которые бабушка накрывала кружевной салфеткой. На одну подушку кладу голову, на другую ноги — и читаю «Хоббита».

Это предопределило мою любовь к Толкину — как и у многих в нашем поколении. Я не был прям толкинистом, не участвовал в ролевых играх, но вскоре после этого, через несколько лет, уже прочел и «Властелина колец», и всё, что можно было: «Сильмариллион», биографию Толкина. И конечно, с нетерпением ждал выхода всех трех частей «Властелина колец» Питера Джексона.

«Я в первый раз в жизни влюбился. И понял поэзию»

Когда мне было пятнадцать, я как-то вдруг осознал, что чтение — не беллетристика забавы ради, а нечто невероятно крутое. Я начал читать Толстого и Достоевского — гораздо больше их произведений, чем было в школьной программе. «Идиот», «Братья Карамазовы», «Записки из подполья», «Игрок», «Анна Каренина», «Воскресение». Потом Гончарова — не только «Обломова», но и «Обыкновенную историю» и «Обрыв». При этом в десятом классе я еще не очень понимал поэзию — кроме Маяковского, которого любил в силу юношеского максимализма, как и многие в этом возрасте. Потом, летом после десятого класса, я в первый раз в жизни влюбился. И понял поэзию. В одиннадцатом классе вместо того, чтобы слушать уроки, читал стихи. Изучил всю русскую поэзию за один год: начиная с пропущенных Пушкина и Лермонтова, которых совершенно как-то не заметил в девятом классе, и заканчивая Серебряным веком и далее. Всего Мандельштама, Пастернака, Ахматову и Цветаеву, Хлебникова, Заболоцкого, Хармса и прочее-прочее.

«Семь лет я не читал ничего, кроме московского краеведения и истории инженерии»

С того возраста я читал очень много. Всю старшую школу, студенчество, время службы в армии и первый год после завершения службы я называю периодом освоения художественной литературы. Я прочел всю Библию, поэмы Гомера, «Метаморфозы» Овидия, «Энеиду» Вергилия, «Божественную комедию» Данте — в общем, всё, что надо прочесть. Что-то постоянно читал из русской литературы. И что-то из нон-фикшен, условно «философской» литературы.

А потом я переехал в Москву. И запустил вместе с партнером первый туристический бизнес. Это меня захватило: я переехал в новый город, хотелось почувствовать себя полноценным его жителем, ощутить историческую преемственность. И поэтому начиная с 2012 года в основном читаю литературу по истории Москвы.

Сначала это была общая краеведческая литература. Когда я в этом подразобрался, стал искать свою нишу. И через год нашел: моей стезей стала история инженерного искусства. И я стал читать всё про историю инженерии в России и мире. Потом интерес переключился на историю архитектуры. Тогда я понял, что не знаю ничего про искусствознание: надо было почитать Витрувия, Джорджо Вазари… И этот период продлился семь лет: семь лет я не читал ничего, кроме московского краеведения и истории инженерии.

Через семь лет я понял, что больше не могу про это читать. Как и позволить себе читать что-то другое — надо мной всё время висели дамокловы мечи: мол, как же так? Ты будешь читать что-то для собственного удовольствия, если еще не прочел Иоганна Винкельмана? И я вообще перестал читать — предпочитал смотреть сериальчики или залипать в соцсети. Несколько лет я читал примерно две книги в год. Хотя раньше читал, например, пятьдесят. Это начало меня тяготить. Даже, помню, писал пост: «Ребята, посоветуйте какого-нибудь книжного консультанта, кто бы помог построить читательский трек. Я реально не знаю, что дальше читать».

«Не могу жить без Пушкина — практически так же, как без Библии»

Любимое ментальное упражнение — думать, какие 12 книг я бы выбрал, если бы это были единственные книги, которые я мог бы прочитать за следующие 10 лет.

Первая, конечно, Библия. Это чит-код, потому что в Библии сразу пятьдесят книг в одной. Вторая — Коран. Его чуть сложнее читать, но мне хочется с ним разобраться, поскольку я выходец из мусульманской семьи, из исламской культуры.

Третья — книга Владимира Малявина «Большая книга мудрости Востока». В одной книге объединяется несколько основных текстов конфуцианства, «Дао дэ цзин. Книга пути и благодати», «Искусство войны» Сунь-цзы, текст самого Малявина «Сумерки Дао». Это чудесный сборник китайской мудрости, который я с удовольствием перечитываю.

Четвертая — книги религиоведа Евгения Торчинова. «Введение в буддологию» — про буддизм, «Путь золота и киновари» — про даосизм. И еще его книга про все ключевые мировые религии — «Опыт запредельного». Это очень важная для меня книга, одна из самых важных за всю читательскую историю. И вдобавок возьму под редакцией того же Торчинова «Избранные сутры китайского буддизма».

Дальше, если переходить к чему-то более популярному, возьму собрание Пушкина. Не могу жить без Пушкина — практически так же, как без Библии. Еще возьму, пожалуй, всего Гоголя в одном томе и «Войну и мир» Толстого — этот роман предполагает колоссальное количество интерпретаций, поэтому к нему можно возвращаться на разных жизненных этапах — и всегда открывается что-то новое.

Из последнего, что произвело очень большое впечатление и к чему я хотел бы часто возвращаться — как к Толстому, — это «Повесть о жизни» Паустовского. Огромная вещь: по сути, шесть его отдельных повестей, собранных в единый сборник. Невероятно мне откликнулась — к своему стыду, Паустовского в школе совершенно пропустил. Может быть, мы читали какие-то его вещи — «Теплый хлеб», рассказики. Но это всё совершенно не то. Надо, конечно, читать «Повесть о жизни» и «Золотую розу».

И конечно, выберу Марка Аврелия. Очень часто перечитываю отдельные фрагменты из него. Воспользовался бы чит-кодом и взял бы сборник, где кроме него есть еще Эпиктет и Сенека — их часто издают вместе, трех главных стоиков. Без стоицизма — никуда.

«Полтора года всё никак не выберусь из Древнего Китая»

Библию и Коран я воспринимаю как литературные памятники. Я атеист по убеждениям, поэтому для меня это абсолютно секулярно: для меня это скорее философская религиозная литература.

Особенно люблю книгу Иова — это потрясающий литературный текст, да и философский тоже, про противостояние человека и высших сил. Люблю книгу Екклесиаста и Песнь песней. Люблю Псалтырь — прекрасный поэтический памятник, в котором есть сильные образы, имеющие уже философское значение. Еще мне нравится Евангелие от Матфея — чуть в меньшей степени поэтический, чуть в меньшей степени литературный памятник, скорее нравоучительный, морально-нравственный философский текст. То же самое в Коране. Но Коран я знаю плохо — читал, конечно, в юности, но надо перечитывать. По моему читательскому плану, скоро этим займусь: я иду по хронологии изучения мировой философской литературы. Последние полтора года всё никак не выберусь из Древнего Китая, поэтому никак не могу дойти до седьмого века, чтобы взяться за Коран, застрял на первом веке.

«Вряд ли Липавский думал, что это прочтет кто-то за пределами их узкого круга»

Нишевые книги? С большим удовольствием недавно прочел сборник произведений Липавского — одного из обэриутов. В их кругу были более известные личности: Хармс, Введенский… А есть те, кто остался немножко в тени: Яков Друскин, Леонид Липавский. Вот у последнего есть трактат «Исследование ужаса», очень дельная вещь. Вряд ли Леонид Липавский думал, что это прочтет кто-то за пределами их узкого круга поэтов. А тут в Петербурге открылся Музей ОБЭРИУ! И трактат Липавского, как я понял, уже второй раз переиздали.

Самая нишевая литература, конечно, профессиональная. Я всегда рекомендую книгу Сергея Кавтарадзе «Анатомия архитектуры» — лучшее введение для неофита. Потому что Кавтарадзе, с одной стороны, очень глубокие вещи затрагивает: рассказывает об эволюции архитектурных стилей — от Древней Греции и Египта до наших дней, говорит об искусстве архитектуры, инструментарии этого искусства, философии, за ним стоящей. И вместе с тем он об этом рассказывает очень простым языком. Это позволяет рекомендовать книгу даже человеку, который вообще не прикасался к архитектуре. Вот он пришел ко мне — и говорит: «Я первый раз на архитектурной лекции, стало любопытно. Что дальше?» Дальше — «Анатомия архитектуры».

«Я люблю пушкинскую прозу не меньше, чем его поэзию, и рассматриваю ее как поэзию»

Я люблю пушкинскую прозу не меньше, чем его поэзию. Хотя это не то чтобы прямо откровение. Очень люблю «Повести Белкина», потому что это такая абсолютно хрустальная проза, одни из первых шагов новой русской прозы, если не брать XVIII век, но в то же время сразу очень оформленная, законченная вещь, лучше которой действительно сложно написать.

Мне нравится рассматривать его прозу как поэзию — слушать, как она звучит: полновесно, звонко, чисто. В этом смысле даже небольшие прозаические вещи, такие как неоконченные «Египетские ночи» или отрывок «Мы проводили вечер на даче», — даже ими можно любоваться, их можно смаковать, как зефир или безе.

У Гоголя я просто люблю всё, хотя и не читал его очерки и «Арабески». Читал только понятный корпус: «Мертвые души» и три сборника рассказов — «Вечера на хуторе близ Диканьки», «Миргород» и «Петербургские повести». Особенно из всего этого люблю маленькие жемчужины из «Миргорода» — как, например, «Старосветские помещики», прекрасная проза. Ну или невероятно смешная — не менее смешная, чем «Мертвые души», — «Повесть о том, как поссорился Иван Иванович с Иваном Никифоровичем».

У Толстого тоже очень разные вещи мне нравятся. Люблю не самую очевидную позднюю повесть «Хаджи-Мурат» и рассказ «Смерть Ивана Ильича». Хотя это очень известная вещь — есть такая «Всемирная библиотека», составленная в 2002 году Норвежским книжным клубом. В этом списке есть этот рассказ Толстого. С другой стороны, мировому читателю она очень хорошо знакома, а вот русскому, наверное, мало — потому что не входит в школьную программу.

Обложка: коллаж «Мела». Фото: © Максим Блинов / РИА Новости; Anastasiia Hevko, ikumaru, rvlsoft, Tony Nima / Shutterstock / Fotodom