«Как бы со мной чего не случилось, если родня прочитает этот текст». История о детстве и взрослении в цыганской семье

21-летний Николай родился и вырос в цыганской семье, где дети не ходят в школу, спят на полу и просят милостыню. Мы поговорили с Николаем о его детстве и о том, как ему удалось изменить свою жизнь.

«Мама всегда берет с собой просить милостыню самых маленьких»

Вечер, мне лет 11, пора возвращаться домой, но страшно: утром я сбежал к друзьям, весь день гулял с ребятами, шлялся по магазинам в больших торговых центрах и бесплатно смотрел кино — люблю халявчик. А надо ублажить семью: как минимум собрать милостыню, чтобы купить продукты. Тогда мне будет спокойно, тогда я смогу прийти домой без страха. Если приду с пустыми руками, меня побьют. Уже бывали случаи, когда меня ругали за то, что я промотался где-то без дела и вернулся ни с чем.

Били руками, палкой, плеткой, царапали ногтями. Все формы агрессии, которые бывают, я испытал. Конечно, у меня остались видимые шрамы, и память о насилии тоже осталась. Я отношусь к этому с пониманием: воспринимаю просто как опыт, как пазл моей судьбы. Но сейчас, когда говорю об этом, слышу в своем голосе очень много боли. Не хочу вспоминать подробности — неэтично переходить на личности. К тому же я волнуюсь, как бы со мной чего не случилось, если семья прочитает этот текст.

Когда прихожу с деньгами или продуктами и подношу их маме, она смотрит на меня с удовлетворением: я позаботился о семье. Мама — добытчик, обычно она приносит домой еду. Ей нравится, когда ее дитя берет с нее пример, тоже помогает. Она смотрит на меня и очень тонко говорит спасибо, только без слов — взглядом. Иногда она может улыбнуться — это приятное ощущение.

У нас в семье вообще особо не принято разговаривать. Разумеется, никто не интересуется, как у меня дела, что происходит в моей жизни, а я и не думаю поднимать эти темы. Мы никогда не обсуждаем, что у меня внутри. Только спустя много лет я вообще узнаю, что такое «внутри».

Наше общение остается на таком уровне: «подай», «сделай», «собери вещи», «пошли». Чтобы делиться внутренними переживаниями, нужна близость. Возможно, у нас с мамой есть какая-то близость, но она не передается через слова, тактильность — мы никогда не обнимаемся. Я не чувствую доброту, только страх. Мама и сама постоянно испытывает боль — как можно тут о каком-то сопереживании, поддержке говорить?

Зато мама часто рассказывает истории о своей судьбе: у нее очень суровый опыт. Я не могу открывать ее секреты, но меня поражает, насколько она мощный человек, какую тяжелую жизнь прожила.

Моя мама родила 13 детей: восемь мальчиков, четыре девочки, и я, получается, 13-й ребенок. Одна девочка, сестра моя, погибла

Считая родителей, нас в доме 15 человек. Домик, конечно, совсем простой: большой зал, крохотная кухня и какая-то кладовка, заваленная вещами. Мама спит на диване, а мы все на полу, друг на друге. У нас есть матрасы, простыни, иногда появляется возможность взять подушку и одеяло — с ними здорово, тепло. Но в огромной семье главное правило: кто первый встал — того и тапки, так что подушки и одеяла достаются не всем. К тому же я часто писался и спал без них, чтобы зря не портить постель. А чтобы не мерзнуть, укрывался куртками и шубами.

Живем мы достаточно скромно, но трудности закаляют нас. Своими историями, примером и воспитанием мама учит меня упорству — надо очень много трудиться, несмотря на лень и боязнь. Четыре дня мы помогаем маме и отдыхаем. Ну как отдыхаем, имеется в виду, что сидим дома и убираемся: чистим двор, возимся с курами, моем пол, посуду (100 тысяч тарелок и ложек), разбираем вещи, которые в храме нам дали, — они копятся, их надо разгребать. Вещи приходится стирать вручную в холодной воде. У нас нет нормальной техники, поэтому одеяла, палас, например, моем ногами — долго всё это.

У нашей семьи православная вера: по пятницам, в выходные и праздники мы ходим в храм просить милостыню. Что подают в качестве пожертвований, то и надеваем, то и едим. Иногда сидим у храма целый день, с 7 утра до 6 вечера. Мама всегда берет с собой просить милостыню самых маленьких. Сначала я работал на маму, потом на брата, а теперь порой и сам хожу к храму: «Подайте ради Христа. Спаси и сохрани вас Господь». Люди, которые видят, что я нуждающийся, сами подают деньги. Некоторые осуждают: «Иди работай, ты тут уже целый день торчишь», я ничего им не отвечаю. И я никогда именно не высасываю деньги — мне не близко такое.

Я не знаю, почему нам, многодетной семье, не выдают пособия, нормальное жилье. Я об этом никогда не задумывался. Мы просто живем так, и всё. Может быть, у родителей какие-то проблемы с документами. У нас есть паспорта, гражданство, но родители необразованные, они, как и мы, не учились в школе. Возможно, какие-то документы затерялись: мы много переезжали. Каждые 4–5 лет хозяева съемных домов нас выгоняли. Возможно, какие-то бумаги сгорели — однажды в нашем доме случился большой пожар. Не знаю, кто виноват. Я и сам лет в пять баловался спичками и чуть всё не спалил. Слава богу, обошлось.

Маме сложно за всеми уследить. Она и на папу часто жалуется, ей с ним тяжело. Я слушаю ее и понимаю, что человек абсолютно не удовлетворен своей судьбой. Иногда мама плачет, у меня будто сердце раскрывается, я полностью чувствую ее боль и тоже плачу. Иногда она по 500 тысяч раз повторяет нудные рассказы, а я сижу и слушаю, просто потому, что ей надо, чтоб ее послушали.

«В цыганской семье девочка — посудомойка и товар»

Мне не нравится сидеть дома, быть рядом с семьей — страшно и неинтересно. Мне всегда было интересно, что творится там, за домом, где мои друзья, и с ранних лет я начал сбегать. Меня много раз ловили и забирали в полицию за воровство и бродяжничество, спрашивали адрес, а я его не знал. Помнил, как добраться до дома, но именно адрес сказать не мог.

Раз 10–15 меня забирали в приют. Иногда я жил там неделю, иногда две. Когда надолго пропадал, семья волновалась, переживала, что я погиб. Я, конечно, спрашивал: «Когда приедут родители? Где папа и мама?» — но домой на самом деле не особо хотел. В приютах весело: обо мне заботятся, кормят, дают игрушки, общаются со мной. Я боялся, что дома меня жестко накажут за всю дичь, что я натворил. Как-то я заблудился на вокзале, семья долго не могла меня найти, и меня отправили на перевоспитание к старшему брату. Он жил в Нижнем Новгороде, и мне впервые пришлось поехать куда-то одному на поезде.

У меня такое ощущение, будто я вообще не знаю старших братьев. Они как родители — контролируют меня, воспитывают. Иногда мы с младшими сидим и смотрим, как они играют и дерутся — так, по приколу, чтобы узнать, кто сильнее. Старшие сестры постоянно разговаривают только с мамой, их я тоже особо не знаю. Помню только, как кто-то из них учил меня подметать веником.

С младшими братьями у нас тоже не особо близкие отношения, но мы бегаем где-то, гуляем вместе. Ближе всех я общаюсь со своей сестрой-двойняшкой. Но у сестер сложная жизнь. Девочкам нельзя часто выходить на улицу, носить штаны, показывать руки. В цыганской семье девочка — это робот. К ней относятся не как к человеку, а как к посудомойке и товару.

Родители часто с самого начала воспринимают девочку как чужака: всё равно дочку скоро продадут и выдадут замуж, она больше не будет принадлежать нашей семье

Одна сестра уже сбежала, моя двойняшка тоже не хочет плясать под дудку родителей.

В принципе, мы с братьями и сестрами заботимся друг о друге: если я в какой-то жопе (в полиции, например), они что-то придумывают, договариваются, вытаскивают меня. Когда болею, они отвозят меня в больницу. Но я всё равно их боюсь. Они угорают надо мной, жестоко шутят. Вот, например, мне связывают руки, ноги и запирают в сарае на пару дней. Мне очень страшно, тяжело и больно. Слава богу, приходит папа, открывает сарай и относит меня домой.

Папа всегда меня спасает, он мой защитник. Мы с ним тоже особо не разговариваем, но у меня к нему очень нежные чувства. Папа обо мне заботится, любит меня, жалеет. Например, как-то я сидел около храма, сторожил много вещей, не успел добежать до туалета и испачкал штаны. Всё засохло, и папа не отругал меня, а раздел и помыл. Когда я стану взрослым и буду умывать своего сына, вспомню, как папа ухаживал за моим телом. Для меня это любовь.

«Мне сбривают брови, чтобы я стеснялся выходить на улицу»

Моя мама тоже занимается благотворительностью — раздает людям вещи. Сидим с мамой и сестрой у храма, и к нам подходит странная женщина. На голове что-то намотано, одежда вся пестрая, и смеется она как-то ненормально. Одним словом, фрик. Мама думает, что она дурочка или сумасшедшая, жалеет ее и дарит ей одежду. Сестре очень интересно с ней познакомиться, они болтают, и эта женщина приглашает нас в гости.

Оказалось, что женщину зовут Лена — она панк и мать троих детей. Мне нравится играть с ее детьми, и Лена предлагает пожить у нее — сначала неделю, потом месяц, потом полгода. Мне открывается совершенно другой мир: Лена показывает, что такое мыслить, чувствовать. Она говорит: «Рисуй как умеешь», и я начинаю рисовать. Теперь Лена водит меня по барам и выставкам, я показываю людям свои картины, общаюсь с ними. Рядом с Леной очень интересно, вся жизнь похожа на спектакль.

А еще Лена знакомит меня с пожилой женщиной Любовью Александровной. Она педагог, раньше преподавала в институте, а узнав мою историю, решила научить меня азбуке. Мы встречаемся и потихоньку занимаемся: «а», «б», «в». Я впервые соприкасаюсь с миром книг, но уже не понимаю, зачем мне учиться, и мы вскоре прекращаем занятия. Раньше мне сильно хотелось в школу. Казалось, там весело, ребята разные, а сейчас нормально и без нее.

Семье не нравится, что я ушел к Лене: когда у родных получается меня поймать, меня избивают, бреют налысо и сбривают брови, чтобы я стыдился выходить на улицу. Но мне всё равно: я уже познал другой мир и не могу находиться рядом с семьей. У нас совершенно разные ценности. Впервые я говорю правду прямо папе в глаза:

— Я боюсь вас. Вы не дали мне того, что мне необходимо.

— Нет, всё в порядке, мы тебя не будем бить, обижать, только приходи домой.

С Леной тоже всё не так гладко: иногда она выгоняет меня из дома, и я сплю в подъездах. В 14 лет ухожу от нее окончательно.

Два года я живу на улице: ночую на крышах и подбираю одежду около храма. Но я не перестаю рисовать: нет материалов — кто-то жертвует мне краски, нет полотна — ищу фанеры, картины на помойках. Люди уже узнают во мне уличного художника, а однажды даже покупают мою работу за 10 тысяч рублей. Творчество превратилось в мой инструмент общения: люди интересуются мной, я слушаю их речь и учусь так же выражать свои мысли, переживания.

Как-то меня в очередной раз ловит полиция. Семья уже год ничего обо мне не слышала, меня объявили в розыск, всё дошло до уголовного дела. Я тотально залег на дно: меня нет, я словно исчез. Но в один момент со мной всё же связывается полицейский:

— Я понимаю тебя. Я просто скажу твоей семье, что увидел тебя, с тобой всё нормально, ты живой. Не сдам, не прячься больше.

Я доверился, но меня обманули и решили вернуть семье.

— Я не вернусь домой, потому что чувствую опасность. Отвезите меня в детский дом.

В приюте мне всё еще дико тревожно: а вдруг меня найдут и убьют за то, что я предал семью, цыган?

Спустя три месяца мне исполняется 18 и меня выпускают из приюта. Узнав, что семья продолжает на меня охотиться, я как был, без гроша, сбегаю из города. Телефона у меня нет, ориентируюсь по бумажке и попадаю на один фестиваль хиппи, потом на другой, а после пускаюсь в путешествие по городам. Так я попадаю на ретрит в Крыму к мастеру Самиру.

— Не обманывай себя. Будь искренним и преодолевай внутренние препятствия.

Самир — мастер осознанности. Он не относит себя ни к одной из религий, не называет себя психологом, он просто прозрачный: я познаю его опыт и меняюсь. Мне повезло, что мне раскрылась такая душа. У меня нет денег на гостиницу, поэтому я бесплатно живу у Самира и каждый день слушаю его духовную речь. Я превращаюсь в совершенно другого человека. Теперь я понимаю, куда двигаться дальше. В голове только образ родного города. Надо вернуться в семью и допрожить весь негатив, стыд и отпустить их.

«Через маму со мной взаимодействовал Бог и наказывал за неискренность»

Мама стоит возле храма и просит милостыню. Несколько слоев одежды, тряпки на голове, полно сумок. Она странно смотрит на меня, будто не узнает, но чувствует, кто я. Я прошу у нее прощения, она тоже впервые извиняется передо мной, и мы обнимаемся. Раньше мое отношение к ней рождалось из больного состояния, а сейчас страх исчез. Я вижу ее сквозь всю оболочку, и за ней — чистый ребенок.

Маму легко понять: когда в семье много детей, нет возможности что-то объяснять, проговаривать. Когда внутри совсем нет сил, наружу выходит агрессия. Я верю, что с мамой меня свела карма: я воспринимал ее как жертва — насильника. И я специально провоцировал ее, чтобы она злилась на меня. Мне словно хотелось почувствовать боль и поплакаться: «Какой я несчастный!» Через маму со мной взаимодействовал Бог и наказывал за неискренность в своих переживаниях и плохие поступки. Во мне раскрывается любовь к маме. Я учусь относиться к ней с добром и видеть ее другими глазами.

Для братьев я и раньше был странным, а теперь они совсем меня не понимают и смотрят как на чудака. Но они видят, что я вырос, помудрел — что-то такое мелькает в их глазах, я чувствую. Они всё еще могут заставить меня вернуться домой, работать на семью, но я уже не тот, что был раньше. Я разговариваю с ними так, как никогда не умел:

— Я понимаю, что вы воспитывали меня и старались сделать как лучше.

Я принимаю их такими, какие они есть, со всем уважением. Они — моя семья, и я не хочу закрываться от них. Тем более родителям стало проще: им выдали небольшой участок, они строят дом, и я помогаю им финансово — отдаю десятину с зарплаты.

Мы снова видимся с Леной, и она знакомит меня с Ярославой — мастером по йоге. Я сразу чувствую, как она мне близка, она тоже знает мастера Самира. Пока не знаю, как зарабатывать, прошу милостыню и приношу Ярославе по 200–300 рублей, чтобы позаниматься йогой и побыть рядом с ней. В итоге мы женимся, и у нас появляется сын. Мы вместе во всем — в делах, в быту, в духовной практике, в путешествиях. Ярослава — не просто жена, это душа, с которой я прочно соединился. Мы часто разговариваем по пять часов, полностью открываясь друг другу, пока не становимся совершенно прозрачными.

Ярослава показывает мне священные книги, но я понимаю, что мне не хватает образования, чтобы их прочитать. Местной школе нужен работник, и я устраиваюсь туда сторожем, мойщиком посуды, а взамен учителя учат меня грамоте. Во время чтения я чувствую химию внутри, меня будоражит то, насколько всё, что написано, живое, какие образы оно порождает. Когда у меня получается написать какое-то слово, а потом и предложение из 10–15 слов, очень радуюсь: «Вау, здорово, что я могу это написать и быть творцом слова».

Рисование я тоже не забросил: хожу в художку и учусь рисовать качественнее и ровнее, как мужик. Мне очень нравится повышать мастерство, интеллект, выражать себя по-новому. Мне интересно исследовать себя и транслировать миру то, что подсказывает совесть.

Если вижу, что я непрозрачен, во мне копятся злость или обиды, близкие подсвечивают мои чувства, и мне становится легче. Когда мне хочется отругать сына, как делали мои родители, во мне просыпается гнев, я ощущаю, будто по мне расползаются паразиты. И я стараюсь не быть роботом, который механически передает свои состояния, вспоминаю о других чувствах к сыну и проявляю вместо злости любовь, сочувствие и понимание. И так не только с сыном, со всеми людьми.

Обложка: коллаж «Мела». Фото: © личный архив героя

Ссылка в начале текста — на блог Николая в Instagram* (соцсеть заблокирована в РФ и принадлежит компании Meta, признанной в России экстремистской).