Как победить самый ужасный класс и эйджизм, если ты — молодой учитель

Все молодые учителя переживали нечто подобное — заходишь в свой первый класс как в чёрную пропасть. Именно это ощущал главный герой книги «Воспоминания о школе» итальянца Джованни Моска, выпущенной издательством КомпасГид. Отрывок о подстреленной мухе был впервые переведён на русский язык ещё в 1983 году и опубликован в журнале «Крокодил».

Мне было всего двадцать, когда, держа в кармане назначение учителем на испытательный срок и крепко-крепко прижимая руку к карману — таким сильным был страх потерять это желанное назначение, — я вошёл в определённую мне школу и спросил директора. Сердце у меня бешено колотилось.

— Ты кто такой? — спросила меня секретарь. — В это время синьор директор принимает только учителей.

— Я знаю… я как раз и есть новый учитель… — ответил я, протягивая ей письмо.

Вздыхая, она прошла к директору, а через мгновение показался и он сам. Увидев меня, он схватился за голову.

— О чём они там у себя думают, в управлении? — закричал он. — Присылают мне мальчишку, когда мне нужен злой усатый великан с бородой, который поставил бы наконец на место этих сорвавшихся с цепи чертенят! А это кто — мальчишка… Да они его живьём съедят, как только увидят!

Потом, догадавшись, видимо, что это был далеко не лучший способ меня подбодрить, он улыбнулсяи, похлопав меня по плечу, спросил:

— Вам уже исполнилось двадцать лет? Должно быть, иначе бы вас не назначили. Но на вид вам самое большее шестнадцать. Вы смахиваете скорее на ученика старших классов, которого много раз оставляли на второй год, чем на учителя. И этот факт, не скрою, очень меня беспокоит. В управлении, часом, не ошиблись? У вас тут точно написано «школа Данте Алигьери»?

— Вот, — показал я драгоценное письмо, — «школа Данте Алигьери».

— Ну, да поможет нам Господь! — вздохнул директор. — Этих мальчишек ещё никому не удавалось укротить: сорок дьяволят, организованных, вооружённых, у них и главарь есть — Гверрески. Последний учитель ушёл от них вчера чуть не плача, а он пожилой был и опытный… Попросил перевод в другую школу…

С этими словами он недоверчиво посмотрел мне в лицо.

— Были бы у вас хотя бы усы… — пробормотал он.

Я сделал беспомощный жест, как бы показывая, что это невозможно, они у меня не растут. Он поднял глаза к небу: «Пойдёмте».

Мы прошли по длинному коридору, по сторонам которого располагались классы: четвёртый «Г», пятый «А», пятый «Б»… пятый «В»…

— Вам сюда, — сказал директор, остановившись перед дверью пятого «В». Сказать, что из-за этой двери раздавался шум, — не сказать ничего: оттуда доносились вопли, стук железных шариков по доске, кто-то стрелял, кто-то пел, кто-то явно двигал и переставлял парты…

— Думаю, они строят баррикады, — прошептал директор.

Тут он горячо пожал мне руку и удалился, оставив меня одного перед дверью пятого «В».

Если бы я не ждал его целый год, этого назначения, если бы я и моя семья не нуждались так остро в учительской зарплате, может быть, я бы и ушёл потихоньку и, возможно, по сей день пятый «В» школы Данте Алигьери ждал бы своего укротителя. Но мой отец, моя мать, мои братья и сёстры ждали с нетерпением и с ножом и вилкой в руках, чтобы я наполнил их пустые тарелки. Так что я открыл-таки эту дверь и вошёл.

В классе неожиданно воцарилась тишина. Я воспользовался ей, чтобы подняться на кафедру. Похоже, мальчишки были удивлены слишком молодым моим видом и не могли понять, старшеклассник я или учитель.

Сорок дьяволят угрожающе сверлили меня глазами. Это было затишье перед битвой

А за окном была весна. Деревья в саду покрылись первыми зелёными листочками и, подталкиваемые ветром, ласково стучались ветвями в оконное стекло.

Сжав кулаки, я усилием воли заставил себя выдержать паузу: одно лишнее слово могло всё испортить, так что я ждал, не опережая событий. Ребята смотрели на меня в упор. Я тоже смотрел на них, как укротитель на львов, и тут же понял, кто был заводилой. Тот самый Гверрески, о котором упомянул директор, сидел в первом ряду: маленького роста, коротко стриженный, без двух передних зубов, он хищно смотрел на меня и подкидывал на ладони апельсин, целясь, судя по всему, прямо мне в лоб.

Было совершенно очевидно, что есть этот сочный фрукт не входило в его намерения. Момент настал.

Гверрески издал боевой клич, размахнулся и запустил в меня апельсином. Я успел чуть отвести голову — и апельсин размазался по стене аккурат за моей спиной. Один — ноль. Возможно, Гверрески промахнулся впервые в жизни, к тому же я не испугался и не пригнулся: только чуть повёл головой в сторону — ровно настолько, насколько было необходимо.

Но это было только начало. Рассвирепевший Гверрески вскочил из-за парты и направил на меня заряженную наслюнявленными бумажными шариками рогатку с красной резинкой.

Это был сигнал: почти одновременно с ним остальные тридцать девять дьяволят тоже поднялись на ноги и навели на меня свои рогатки, правда, не с красной резинкой, а с обычной. Красный был цветом вожака. Тишина сделалась ещё напряжённее.

Читайте также

«На меня смотрят, как на игрушку из „Детского мира“». Молодой учитель — о дедовщине в школе

Ветви деревьев всё так же тихонько постукивали по стеклу. Вдруг усиленное всеобщим молчанием жужжание нарушило тишину: в класс влетела большая зелёная муха. Эта муха была моим спасением.

Я заметил, как Гверрески, не переставая наблюдать за мной одним глазом, другим искал источник жужжания. Остальные делали то же самое — судя по всему, в их сердцах шла мучительная борьба: муха или учитель?

Кому как не мне было знать, каким соблазнительным может быть подобное жужжание посреди урока: я и сам в ту пору был недавним школьником, по-явление мухи не оставляло бесчувственным и меня.

Неожиданно для всех я сказал:

— Гверрески!

Тот вздрогнул, удивлённый, что я знаю его имя.

— Ты как, смог бы её убить одним выстрелом?

— Ещё бы, — ухмыльнулся Гверрески.

По рядам мальчишек пробежал шёпот. Направленные на меня рогатки опустились, всё внимание было приковано к Гверрески. Выйдя из-за парты, он прицелился и, выждав какое-то время, выстрелил: «Дин-нь!» — бумажный шарик ударился о лампочку, муха же продолжала жужжать, невозмутимая, как аэроплан.

— Сюда рогатку! — скомандовал я. Я долго жевал кусочек бумаги, после чего слепил из него шарик и стал целиться. Моё спасение, мой будущий престиж полностью зависели от этого выстрела.

Прежде чем выстрелить, я долго медлил: «Вспомни, — говорил я себе, — в школе никто не мог сравниться с тобой в искусстве стрельбы по мухам».

Наконец твёрдой рукой я отпустил резинку: жужжание резко оборвалось, и мёртвая муха свалилась к моим ногам.

— Рогатка Гверрески уже у меня, — сухо сказал я, вернувшись за кафедру и демонстрируя всем красную резинку. — Жду остальные.

Снова послышался шёпот, теперь скорее восхищённый, чем враждебный, и один за другим, с опущенными головами, не осмеливаясь поднять на меня глаза, все тридцать девять хулиганов подошли к моему столу. К концу этого шествия побеждённых передо мной красовалась гора из сорока рогаток. Показать, как я наслаждаюсь своим триумфом, было бы слишком мелко. Как ни в чём не бывало я сказал совершенно равнодушным тоном:

— Начнём с глаголов. Гверрески, к доске.

И, сунув ему в руку мел, принялся диктовать: — Я стреляю, ты стреляешь, он стреляет… — и так до прошедшего времени.

Остальные тем временем пресмирно записывали в тетради аккуратным почерком то, что выводил на доске их побеждённый предводитель.

А директор?

Возможно, испугавшись необычной тишины и решив, что сорок дьяволят взяли меня в плен и засунули кляп мне в рот, он заглянул в класс и чуть было не вскрикнул от восхищения.

Позже, когда урок закончился и класс опустел, он подошёл ко мне поинтересоваться, каким же образом мне удалось их укротить, но ему пришлось удовлетвориться туманным ответом:

— Я просто вошёл к ним в доверие, синьор директор.

Не мог же я рассказать ему, что застрелил муху из рогатки — этот способ преподавания не описан ни в одном учебнике по педагогике, предусмотренном и рекомендованном Министерством образования. Никто из ученых педагогов, насколько мне известно, даже не намекает на пользу убийства мухи из рогатки для поддержания дисциплины в классе. Учебный год прошёл гладко, как по маслу, и Гверрески, бывший главарь маленьких бандитов, а теперь главный мой обожатель, был переведён в среднюю школу с отличными оценками.

Я случайно встретил Гверрески год назад, он выходил из лицея в компании друзей.

— Синьор учитель! — позвал он, направляясь ко мне. Он изменился: уже не смотрел на меня с прежним обожанием. Конечно, ведь теперь он был лицеистом, до экзаменов на аттестат зрелости оставалась пара месяцев. Он стал молодым человеком выше меня на голову, а я был просто его старым учителем, который, правда, умел стрелять из рогатки по мухам, но только и всего.

— Как вы поживаете, синьор учитель?

Друзья стояли неподалёку и смотрели на нас, посмеиваясь. Лицеисты, полные планов на будущее и гордости своими знаниями, всегда смеются, когда видят учителя начальных классов, ничего уже, конечно, не ждущего от жизни, — какое может быть будущее у учителя?

— Вы всё в «Данте Алигьери»? Всё в пятом ведёте? Не мучают они вас?

Я хотел было сказать ему, что сменил профессию, что руковожу теперь еженедельником, который он, Гверрески (он как раз держал наш журнал в руках), скорее всего, постоянно читает. Скажи я ему об этом, я бы снова заполучил его в ряды своих поклонников.

Но я промолчал — мне хотелось насладиться его превосходством.

— Да, я всё там же. У меня за эти годы столько уже было этих пятых, но каждый раз нам удавалось поладить.

Ведь, несмотря на мою молодость, я был просто старым учителем, встретившим старого ученика.

— Вы всё ещё стреляете по мухам из рогатки?

— Конечно, — ответил я. — Стрелок я по-прежнему хоть куда. Эх… — добавил я, оглядываясь вокруг и притворяясь, будто нащупываю в кармане рогатку, — попадись мне сейчас какая-нибудь муха, я бы…

— Синьор учитель! — смутился Гверрески. — Все смотрят!

Бедный Гверрески! В свои восемнадцать лет он был уже взрослым и стеснялся таких вещей… Я же, слава Богу, нет.