«Каждый конкретный человек немножко дебил». Антрополог Станислав Дробышевский — о том, что мешает нам учиться

Мы поговорили с антропологом Станиславом Дробышевским о том, почему современный ребенок осваивает мир во многом так же, как его далекие предки, и зачем эволюция подарила нам такое долгое детство. А в проекте «ДНК Онлайн» от Фестиваля научного кино ФАНК до 7 декабря можно посмотреть лекцию Дробышевского «Мир глазами руконожки».

«Когда ты передвигаешься по веткам, буквально над каждым движением надо думать»

— Как вообще выглядело обучение у древних людей? И чем оно отличалось от образования в современном смысле?

— Обучение и образование — это же не синонимы. Обучение — это процесс, который может происходить самопроизвольно, чаще всего через подражание. А образование — это уже система обучения, в которой есть учитель со статусом учителя, ученик со статусом ученика, есть последовательность знаний: сегодня мы учим это, чтобы завтра учить следующее.

Потребность в такой системе появляется, когда деятельность становится сложной и нужно знать много всего. Пока у тебя палка-копалка и кремневый наконечник, можно учиться просто через наблюдение и опыт. Когда появляется специализация знаний, одного подражания уже недостаточно.

Но сам принцип обучения человека очень древний. Мамаша выкапывает что-то из земли — дети повторяют. Папаша кидает копье — дети смотрят и тоже пытаются. Потом задача усложняется: нужно не просто бросить палку, а сделать наконечник, привязать его, приклеить смолой, сплести веревочку из травы. Это техника, которую надо осваивать серьезнее.

Если взять современного ребенка в песочнице и ребенка два миллиона лет назад, принципиально способ их обучения новому отличаться почти не будет. Более того, обучение у шимпанзе качественно тоже не особо отличается: они учатся колоть орехи камнями, узнают, что съедобно, а что опасно, куда ходить, куда не ходить, смотря на взрослых участников группы. Разница прежде всего в том, насколько сложным вещам мы способны научиться. У шимпанзе мозг заканчивает рост примерно на том размере, с которым человеческий ребенок только рождается. То есть шимпанзе уже почти финишировал, а мы только стартовали.

— Почему у человека обучение настолько важнее врожденного поведения? Мы правда почти лишены инстинктов?

— Самая простая система реакции на внешний мир — рефлексы. Более сложная — инстинкты, то есть стандартная реакция на стандартный раздражитель. А у наших предков в миоценовой эпохе обучение, вероятно, стало намного важнее инстинктивного поведения.

Почему именно так произошло, мы толком не знаем. Возможно, свою роль сыграла жизнь на деревьях. Тогда вокруг было много разнообразной еды, а опасных древесных хищников — сравнительно мало, зато среда геометрически была очень сложной. Когда ты передвигаешься по веткам, особенно без хвоста, буквально над каждым движением надо думать. Стандартной реакции на все возможные ситуации тут не напасешься.

У человекообразных обезьян потребность учиться обусловлена необходимостью. Если мы учиться не будем, мы помрем, потому что просто не научимся реагировать на происходящее. В этом смысле шимпанзе, орангутан, гиббон и человек устроены сходно — всем приходится осваивать нужное поведение на опыте.

Строго говоря, у человека вообще не осталось инстинктов. Даже то, что в быту называют «инстинктом самосохранения», строгим инстинктом назвать трудно. Если человека напугать, один побежит, второй застынет, третий полезет наверх, четвертый схватится за оружие, пятый начнет орать. Если бы это была одна врожденная программа, реакция была бы более стандартной.

Есть один забавный кандидат на инстинкт — поднимание бровей при узнавании знакомого человека. Но я на себе проверял, и, честно говоря, работает черт-те как. Иногда вижу человека впервые — брови дергаются. Иногда человека сто процентов уже видел, а ничего не происходит, и я его упорно не узнаю. Поэтому это скорее инстинктоподобное состояние.

«Если в школьном классе больше 30 человек — это уже стадо»

— Почему у человека такое длинное детство? Для выживания ведь как будто выгоднее быстрее стать самостоятельным.

— Если бы мы рождались сразу «готовыми», как условный жеребенок, у нас действительно было бы гораздо меньше времени на обучение. Он рождается на открытой местности, поэтому ему надо быстро встать и побежать, иначе его съедят. Значит, довольно много поведения должно быть готово заранее.

У наших предков долгое время была другая ситуация. Они жили на деревьях, где относительно безопасно. Можно родить одного детеныша и долго его растить. А если сегодня ты ешь листья, завтра фрукты, потом насекомых, потом еще что-то, проще не пытаться прописать в голове врожденную программу на каждый случай, а научиться разбираться по ходу дела. Получается цепная реакция. Чтобы много учиться, нужно долго оставаться ребенком. Чтобы долго оставаться ребенком, нужна забота взрослых. Чтобы взрослые долго заботились о детеныше, нужно много общаться, а общение — это снова повышенные требования к мозгам. Мозги растут, можно учиться еще больше, детство снова удлиняется.

Когда наши предки начали делать орудия, всё стало еще сложнее. Чтобы быть успешным, надо не просто найти еду, а хорошо сделать орудие, а этому быстро не научишься. Поэтому период детства всё увеличивается и увеличивается. Потом человек еще и сам себя одомашнил, а для домашних животных вообще характерно сохранение детских черт. В итоге получается вечный ребенок.

Хотя для отдельного индивида долгое детство на самом деле рискованно — пока ты ребенок, можешь ошибиться и сдохнуть

Но за счет коллектива ошибка перестает обязательно быть смертельной. Тебя могут вытащить из неприятностей, ты можешь посмотреть, как накосячил другой, и сам так не делать. Для популяции это в итоге очень выгодная стратегия.

— То есть одна из функций детства и у древних людей, и у нас — дать человеку возможность ошибаться?

— Естественно. Если я уже умею что-то делать, я не учусь — я уже умею. А если не умею, то ошибаюсь. На этом обучение и строится. Мы в детстве много учимся, потом эти знания применяем и оттачиваем. И судя по тому, что похожая стратегия есть у шимпанзе, орангутанов, горилл и даже гиббонов, естественный отбор ее довольно давно вывел.

Причем на чужих ошибках мы иногда учимся лучше, чем на своих. Если я колол орехи камнями и попал себе по пальцу, виноваты все, кроме меня: орех неправильный или рептилоиды подсунули не тот камень. Я-то великий, я ошибиться не могу.

А если сосед стукнул себя по пальцу — он же дебил, это очевидно. Я-то умный, я так делать не буду. У социальных животных всегда перед глазами есть чужой пример. У того холма моего сородича сожрал леопард — значит, я туда не пойду. Я же не дебил, как он. Нормальных людей леопарды не едят.

Вот почему обучение в группе в целом очень эффективно. Но есть предел: если людей слишком много, внимание рассеивается. Оптимальной я бы назвал группу примерно из 30 человек, около 150 — самый-самый верхний предел, а если вокруг 200 человек, нам становится сложно понимать, кто эти люди, следить за ними и учиться на их примере. Поэтому если в школьном классе больше 30 человек — это уже стадо.

Хотя есть и исключения: для особо сложной деятельности вроде математики группа из пяти человек может быть удачнее, потому что тогда каждому ученику можно целенаправленно запихивать в голову информацию, которая для наших мозгов вообще-то не самая естественная.

«Нельзя ничему научить, но можно чему угодно научиться»

— Если наши предки учились через подражание, то почему современный тренд настаивает на самообразовании?

— Самообразование всегда лучше всего. Чтобы чему-то научиться, надо это делать самому. Есть такая аксиома: «Нельзя ничему научить, но можно чему угодно научиться».

Приведу личный пример. В МГУ мне читала лекции Елена Николаевна Хрисанфова, великий и могучий суперпалеоантрополог. На ее занятиях я был очень старательным и всё конспектировал в толстые тетрадки. Потом, уже после выпуска, я самостоятельно начал читать научные журналы по антропологии и тоже их конспектировать. А через какое-то время нашел старые тетрадки с лекций и обнаружил, что на лекциях Елена Николаевна читала ровно то же самое, что я потом сам выписывал из журналов. Она всё рассказывала, я старательно записывал, а в голове почти ничего не осталось. Но когда я сам целенаправленно стал разбираться, информация наконец отложилась.

Это частный пример, конечно, но показательный. Школа может дать пинок, преподаватель может дать бездну информации, но дальше ученик должен учиться сам. Если будет стараться — достигнет чего-то, не будет — не достигнет.

— Почему такие базовые для человека навыки, как речь или считывание эмоций, осваиваются гораздо легче, чем математика? И что вообще считать интеллектом, если не умение складывать числа?

— Общение — одно из базовых занятий нашего мозга. Он стал таким большим и сложным в том числе для социальной жизни, чтобы считывать эмоции, демонстрировать их и понимать других.

Напротив, математика — совсем не наше профильное занятие. Никому из наших предков не надо было считать мамонтов до ста. Прибили мамонта — одного за глаза хватит. Поэтому сложная математика большинству дается неестественно тяжело. У меня две тройки в дипломе, и обе по математике, хотя моя научная деятельность — это сплошная статистика. Просто есть математики с вывихом мозга, которые разработали методы, а я, как недоделанный нормальный человек, могу разве что эти методы целесообразно применять.

Поэтому мне не очень нравится, когда интеллект сводят к способности быстро считать или решать определенные тесты.

Интеллект — это способность решать нестандартные задачи нестандартными способами с учетом предыдущего опыта

Сегодня я сделал так, посмотрел, чем это закончилось, и в следующий раз поступил по-другому. В идеале — так, чтобы не сдохнуть.

В этом и одно из преимуществ человека. Животное в большей степени действует в рамках ограниченного набора реакций, а человек может сегодня поймать антилопу ямой, завтра — отравленной стрелой, послезавтра придумать загон, а потом ружье. При этом мы действуем всем коллективом, и косяк одного компенсируется опытом и помощью других.

Современная цивилизация вообще существует за счет специализации. Один человек выращивает еду, другой делает провода, третий добывает металл. Чтобы сделать даже обычную лампочку, нужен труд огромного количества людей. Один человек не может выйти в чистое поле и с нуля сделать лампочку, включить ее в розетку и заставить гореть. Вместе мы умеем чудовищно много, а каждый конкретный человек немножко дебил.

Когда-то интеллект гораздо сильнее влиял на выживание: если ты хуже учился и хуже решал задачи, у тебя было меньше шансов добыть ресурсы и вырастить детей. Сейчас эта связь стала намного слабее. Небольшое количество специалистов обеспечивает технологиями, медициной, инфраструктурой и ресурсами огромное количество людей. Поэтому индивидуальный интеллект уже далеко не всегда определяет, выживешь ты или нет.

Я, конечно, как пессимист, вижу здесь риск. Если специалистов, которые поддерживают всю эту сложную систему, станет слишком мало, система начнет сыпаться. Но пока цивилизация как раз и сильна тем, что один человек может придумать или сделать что-то сложное, а пользоваться результатом будут миллионы.

«Наше информационное изобилие во многом псевдоизобилие»

— Правда ли, что мозгу современного человека стало сложнее из-за огромного количества информации? Мы вообще приспособлены к такому потоку?

— Утверждение, что информации стало как-то сильно больше, — это заблуждение. То, что мы постоянно загружаем себя информацией, скорее говорит о том, что нам не хватает нормальной, функциональной информации.

Какой-нибудь бушмен в Калахари, чтобы не сдохнуть, должен знать, где какие птицы летают, какие растения можно употреблять в пищу, где вода и как ее добыть. Муха пролетела — он по ней может сделать вывод, где располагается водоем, где бежит антилопа, а где сидит в кустах леопард. А мы эту муху, скорее всего, вообще не заметим.

Я был в гостях у коренного народа хадза в Танзании. Они прибили маленькую птичку, распотрошили ее и по зернышкам в желудке определили, из какого места она прилетела, потому что там растет трава с такими семенами. То есть они знают, какие растения находятся в радиусе десятков километров. Для нас вокруг существует просто «природа», а для них это огромный массив конкретной информации, от которой напрямую зависит выживание. Так же, как мы знаем, что в одном магазине хорошие йогурты, а в другом — колбаса.

Мы от большей части информации окружающей среды теперь независимы. Ветер дует справа или слева — какая разница? Дождь пошел — зашли под крышу. Но мозг всё равно должен чем-то заниматься, и мы загружаем его новостями, искусством, философией, фильмами, литературой, разговорами по телефону — всякой нефункциональной шнягой.

Я каждый вечер смотрю новости, а потом думаю: «Зачем?» От того, узнал я, что произошло где-то на планете, или не узнал, моя жизнь в большинстве случаев никак не поменяется. Но любопытство есть, потому что мозг надо чем-то занимать. Не всё же мне сидеть и списки фаун составлять. Хотя это тоже, честно говоря, бирюльки: составлю я этот список или не составлю — человечество не выиграет и не проиграет. Но мне надо что-то загружать в мозги, вот я и загружаю.

Наше информационное изобилие во многом псевдоизобилие. Первобытный человек не глупее нас, он мог обрабатывать не меньше информации — просто она была непосредственно связана с тем, что происходит вокруг него здесь и сейчас.

«Если оставить в голове только сознательную новую кору, мы превратимся в калькуляторы»

— В популярной психологии любят говорить о «рептильном», или «первобытном», мозге, который якобы мешает нам учиться, контролировать себя и принимать рациональные решения. В этом есть научный смысл?

— Это искажение исходной научной мысли, которое уже превратилось в бредятину. Нервная система действительно формировалась последовательно, от простого к сложному. Есть структуры, которые регулируют дыхание и кровообращение, есть мозжечок, помогающий держать равновесие, есть новая кора конечного мозга, связанная со сложным мышлением. С точки зрения высших мозговых центров более древние структуры действительно можно назвать примитивными.

Но они не мешают нам жить, точнее, без них жить вообще нельзя. Когда мы разговариваем, работают зоны коры, зрение, движения рук. Но одновременно идут дыхание, сердцебиение, эмоции. Я шучу, вы улыбаетесь, я считываю вашу улыбку. Всё работает вместе.

Если оставить в голове только сознательную новую кору, мы превратимся в калькуляторы: «да», «нет», «принял», единички-нолики. Если оставить только более древние системы — будут простейшие реакции: «ой, хорошо», «ой, плохо», «ой, страшно». А человек получается именно из совместной работы разных уровней. Поэтому говорить, что какой-то старый мозг мешает новому, — глупость.

— Если посмотреть на современное образование через всю эту эволюционную историю, что мы сейчас делаем не так?

— Да всё так. Те, кто хочет нормально учиться, учатся. Таких возможностей для образования, как сейчас, человечество не имело никогда: интернеты, библиотеки, детские сады, школы, колледжи, университеты разных уровней — всё что угодно.

Ошибается не система образования, а конкретный человек. Например, он может выбрать то, к чему он совсем не склонен. Если бы я пошел в университет физической культуры и спорта, со своей мускулатурой я бы там ничего не достиг. На мехмате, скорее всего, не дожил бы до первой сессии. К языкам я тоже не склонен. А биологию выбрал — она мне нравится, поэтому и получается ею заниматься, как итог — успешный успех.

Большинство людей обычные, средние. Но даже в пределах этой «среднести» вариантов для развития огромное количество

Поэтому надо искать то, что действительно интересно, и заниматься этим сколько влезет.

Я, как пессимист, скажу: пользуйтесь последними моментами чему-то научиться. Может быть, ваши способности пригодятся, когда цивилизация рухнет. А может, ваша душа лежит к ландшафтному дизайну, но в радиоактивной пустыне этот навык никому не понадобится. А тот, кто научился охотиться на крыс, выиграет.

Мы не пророки и не знаем, что пригодится потом. Но пока есть возможности, надо стараться и учиться — и всё будет хорошо.

Обложка: коллаж «Мела». Фото: © Four Oaks, Jennifer Jensen, Clementine Wycliffe / Shutterstock / Fotodom; Дмитрий Радченко / ТАСС