«Подул ветер, нас с Верой толкнуло друг к другу, и появилась ты». История девочки и двух её мам

«Подул ветер, нас с Верой толкнуло друг к другу, и появилась ты». История девочки и двух её мам

2 837

«Подул ветер, нас с Верой толкнуло друг к другу, и появилась ты». История девочки и двух её мам

2 837

Роман Ксении Буржской «Мой белый» написан от лица девочки-подростка, дочери двух мам, рожденной с помощью ЭКО. «Все семьи, какими бы они ни были, на самом деле сталкиваются с совершенно одинаковыми проблемами и вопросами», — говорит автор книги. А мы публикуем главу, где героиня размышляет о любви.

Я себя без Веры не помню. Их было всегда двое: Вера и мама. Вера ее как-то уравновешивала, смягчала, расслабляла. Мамина неуемная энергия переливалась через край, ей всегда хотелось быть частью огромной жизни, все ей нужно было самое шумное и самое большое: город, компания, вечеринка, любовь.

Вера ее одомашнивала, приручала, превращала ее страсть к жизни в страсть к семье. Мама горела: то картина не выходит, то я себя плохо веду, то голова раскалывается, то на премьеру опять не попали; Вера ее тушила. Брала ее голову в руки, целовала в лоб, говорила:

— Милая, это все завтра уже забудется.

Мама не забывала ничего.

Когда Вера ушла, она каждый день вспоминала причины, по которым им и не нужно было быть вместе: она не любила шумных праздников, а я любила! Она не хотела ходить на концерты, а я хотела! Она не переносила беспорядок, а я так устала все раскладывать по местам!

— Мама, где моя кофта?

— Откуда мне знать?

— Мама, где мои штаны?

— Спроси у Веры.

— Мама, но Вера же на работе!

— Так позвони ей.

Постепенно я поняла принцип, и вещи стали находиться.

Моя врожденная тяга к беспорядку подчинялась Вериному желанию все упорядочить. И все она делала правильно, иногда даже слишком, но тут и таилась ошибка: она так сильно привязала маму, так крепко ее душила, что мама не выдержала, вырвалась и начала хватать воздух пакетами: только соврав, она могла чувствовать себя свободной.

Отбросив от себя лишнюю одежду, оставив незаправленной постель, завтракая в три часа дня, она просто праздновала себя. Вера ее такой не принимала, отталкивала, исправляла, мама себя такую любила. Была бы мама счастлива, если бы у нее осталась эта ее свобода? Если бы никто ее не держал? Появилась бы я?

Мое появление — следствие несвободы. Я дочь ветреной заложницы и верного тирана. И еще любви. Я спрашивала у мамы:

— Кто мой папа?

— Ветер.

— И как же я появилась?

— Подул ветер, нас с Верой толкнуло друг к другу, и появилась ты.

«Видишь то бегущее облако, — сказала я Миккеле на берегу заснеженного озера. — Это я его загадала». — «И как тебе это удалось?» — спросил он меня. «Мой папа — ветер», — беспечно ответила я.

Лучшие сказочники те, у кого нет ответов на простые вопросы. Например, на вопрос ребенка о том, кто он такой

Мама как-то научила меня игре — ходить по небу. На самом деле это просто: нужно взять зеркальце, наклонить его так, чтобы в нем отражалось небо, и идти вперед. Если ты идешь один, тебя может ждать опасность, поэтому лучше ходить с кем-то. То есть по небу ходят всегда вдвоем, вот так-то. Я не раз повторяла этот трюк с новыми друзьями, он вызывал восторг и чувство свободы, так что зеркальце я всегда носила с собой.

Однажды в приемном покое больницы, куда меня привезли с переломом руки, я увидела девочку, рука которой была по локоть в крови. Она держала ее в полиэтиленовом пакете — не то чтобы ее кровь потом смогли закачать обратно, не то чтобы не запачкать пол. Я постеснялась спросить, что с ней случилось, но сказала:

— Хочешь походить по небу?

— Я и так уже одной ногой там, — ответила девочка и слабо улыбнулась.

— Рукой, — сказала я. — Только рукой.

Мы засмеялись и выбежали на улицу, я — одной имеющейся у меня рукой — достала свое зеркальце (это было непросто: пришлось залезать правой в левый карман), а она взяла его — одной имеющейся у нее. Так мы и пошли вокруг корпуса: два одноруких бандита, из глаз которых сыплются золотые монеты.

Потом за ней прибежала медсестра, и ее увели. Я не знаю, что с ней стало. Мне наложили гипс, и я пошла домой. То есть за мной приехала Вера. Она посмотрела на меня очень печально и сказала:

— Повторяешь мои подвиги?

— Стараюсь совершить свои! — бойко ответила я.

— Ну-ну, — сказала Вера. — Бог в помощь.

Меня всегда удивляло, как в ней это сочеталось, почему она — врач доказательной медицины, которая не верит в гомеопатию, плацебо и заговоры — отчего-то верила в Бога. В отличие от нас, она знала даже основные церковные праздники, время от времени соблюдала пост и заглядывала в храм.

Я достаю из коробки фото: у меня гипс, весь изрисованный маркером. Достаю следующее: аэропорт. Это может быть любой аэропорт любого города мира: пластиковые ручки полиэтиленовых пакетов, стразы, блестящие тапки с помпонами, кепки со знаками давно исчезнувших республик, фиолетовая майка с розами, подошва босоножек в цветах, дырчатые сандалии на серый носок, забитые карманы джинсов — справа и слева, джинсы, состоящие из прямоугольных дыр, пушистые розовые банты, короткие бессмысленные джинсовки без рукавов, спортивные футболки, обтягивающие барабаны мужских животов, милитари-шорты, штаны под змею, штаны под леопарда, штаны с пайетками, штаны с кружевами. Вы попали в храм абсолютной безвкусицы, в очередь стоящих к Гудвину за мозгами. Если бы я тоже встала в эту очередь, я попросила бы храбрости.

Когда мама и Вера были вместе, мы много летали, так что мне пришлось слушать много аудиокниг. У нас была пачка карточек «майлз энд мо». Мы свои мили меняли опять на билеты и снова на мили, потом на билеты, и так без конца. Если рейс задерживали, я начинала слушать книги. Слушала и спрашивала себя: о чем эта книга?

Вот и сейчас. Спросите меня. Отвечаю: это книга о вас. О вас, ждущих ответов на главный и единственный вопрос: правильно ли я поступила тогда? Хорошо ли это, что я уйду — закрою дверь, выйду и растворюсь в потоке? О вас, до конца не верящих в то, что есть человек, который полюбит вас, возможно, на всю жизнь. Да и можно ли так — на всю? О вас, ожидающих рейса, замерзших в этих кондиционированных залах, покупающих втридорога кусок булки с мясом. Или мороженое.

— Будешь мороженое? — спросила меня Вера в каком-то аэропорту.

Утром мне удалили зуб, десна саднила, и Вера хотела помочь. Я мотнула заплаканным лицом. Мне было ужасно обидно, что пришлось удалять зуб ранним солнечным летним утром. Мы ехали от бабушки, и я вообще не хотела именно так запомнить каникулы. На улице отчаянно пахло травой — утренние поливалки заставили ее запеть. Мама купила мне фарфоровую уточку. Уточка кособоко стояла на одной ноге, поджав другую, как будто хотела спрятать. Это была моя награда за смелость, хотя смелости в этом не было — меня заставили, и я не могла отказаться. Но факт остается фактом: зуб лежал у меня в кармане, и вот он на фото — такой же странный, как был.

— Может, карамельное? — Вера не отставала.

— С шоколадными кусочками? — я смекнула, что можно поторговаться.

— И орешками.

— Ладно, — я сделала вид, что это одолжение стоит мне больших усилий.

 — И комикс.

Вера со вздохом кивнула и пошла оформлять мой заказ. Лучшие канаты мира вьются из ниток бескрайней вины. И самые прочные. Я никогда не ела такого вкусного мороженого: фотография есть в коробке.

Чтобы сообщить об ошибке, выделите текст и нажмите Ctrl+Enter
К комментариям
Подписаться
Комментариев пока нет
Больше статей