«Каждый из нас ждал его отцовской заботы». Воспоминания о А. С. Макаренко. Часть 1.
Блоги19.06.2020

«Каждый из нас ждал его отцовской заботы». Воспоминания о А. С. Макаренко. Часть 1.

К 100-летию со дня основания Антоном Семёновичем Макаренко Трудовой Колонии им. А. Горького я подобрала отрывки из воспоминаний бывших воспитанников А. С. Макаренко. Это интересные случаи из педагогической практики великого русского педагога, а также интересные истории из жизни колонистов.

Воспоминания С. А. Кабалина (советского педагога, бывшего воспитанника А.С. Макаренко)

Тысяча девятьсот двадцать первый год. По Украине ещё бродят разрозненные бандитские шайки. Мы, воспитанники детской трудовой колонии имени М. Горького, стоим на опушке леса, у обочины дороги.

Солнце уже зацепилось за водонапорную башню. Пора бы Антону Семёновичу быть дома, а его всё нет. Никогда он так долго не задерживался в городе. Сегодня мы его ждём особенно нетерпеливо: он должен привезти разрешение на создание в колонии комсомольской ячейки.

— Пойдем ему навстречу, — предложил Павлик Архангельский.

И мы зашагали по теплому булыжнику мостовой. Шли молча. В курчавых юных головах роились догадки о причине несвоевременного возвращения из города завкола. Мы подошли к изгибу дороги, излюбленному месту бандитских засад. И вдруг остановились. До нас донеслось цоканье подков о мостовую и знакомый металлический скрип нашего фургона.

— А ну, бегом, хлопцы! — сказал я друзьям. Выбрасывая ноги вперед, мы ринулись навстречу Антону Семёновичу. Наши головы замелькали в кустах придорожной шелюги. Тут движением руки я остановил ребят и заставил «приземлиться». А сам приподнял голову над кустом. Вижу, Антон Семенович и Антон Браткевич стоят со связанными руками, а перед ними двое бандитов с обрезами. Третий выворачивает карманы у Антона Семёновича, а ещё двое выгружают подводу.

Нас было шестеро смелых горьковцев. Неужели струсим? Никогда! Только напасть неожиданно, не дав опомниться грабителям. Мы подползли к самому краю обрыва и кинулись на бандитов с криками «стой!» Не успели опомниться головорезы, как на каждом из них сидел ловкий колонист, поражая свою жертву громом ударов. Самый маленький и юркий из нас, Шелухин, освобождал от верёвок Антона Семёновича и Браткевича, которые не замедлили прийти нам на помощь. Не прошло и пяти минут, как бандиты были смяты и, связанные вожжами, поводками и ремешками, стояли с опущенными головами…

…С Антоном Семёновичем Макаренко я встретился в декабре 1920 года в несколько необычной обстановке — в тюрьме, где я отбывал наказание за ошибки моего горького детства. С того времени прошло 34 года, но я хорошо помню все детали этой встречи.

А дело было так. Однажды вызвали меня к начальнику тюрьмы. Войдя в кабинет, я увидел, кроме начальника, незнакомого. Он сидел в кресле у стола, закинув ногу на ногу, в потертой шинельке, на плечах башлык. У него крупная голова, высокий открытый лоб. Больше всего мое внимание привлек большой нос и на нём пенсне, а за ними блеск живых, насмешливо добрых, каких-то зовущих, умных глаз. Это был Антон Семёнович.

Он обратился ко мне:

— Это ты и будешь Семён Калабалин? Я утвердительно кивнул головой.

— А ты согласился бы поехать со мной?

Я вопросительно посмотрел на него, а потом на начальника тюрьмы, так как мое «согласие» зависело от последнего. Антон Семёнович продолжал:

— Понимаю, с товарищем начальником я договорюсь сам. Теперь, извини меня, пожалуйста, но так нужно, чтобы ты, Семён, вышел на минуточку из кабинета… Можно, товарищ начальник?

— Да, да, можно. Выйди, — отозвался начальник. Я вышел.

Правда, стоя за дверью в коридоре, в компании с надзирателем, я иронически размышлял: «выйди, пожалуйста», «извини, Семён», — какая-то чертовщина, для меня непонятная. Слова всё такие, которых я почти и не знал. Странный какой-то этот человек.

Затем меня опять позвали в кабинет. Антон Семёнович уже стоял.

— Ну, Семён, у тебя есть вещи?

— Ничего у меня нет.

— Вот и добре, — сказал Антон Семёнович и обратился к начальнику: — Так мы можем прямо от вас и идти?

— Да, идите, — подтвердил начальник. — Ну, смотри мне, Калабалин, а то…

— Не надо, всё будет в порядке, — перебил начальника Макаренко. — Прощайте!.. Идем, Семён, идем.

Двери тюрьмы широко открылись. Я в сопровождении Антона Семёновича вышел на самую радостную часть дороги своей жизни.

Только через десяток лет, когда я уже был сотрудником Антона Семёновича, он мне рассказал:

— А выставил я тебя из кабинета начальника тюрьмы затем, чтобы ты не видел, как я давал на тебя расписку: эта процедура могла оскорбить твое человеческое достоинство.

Макаренко сумел заметить во мне достоинства человеческие, которых я тогда и не подозревал в себе. Это было его первое теплое человеческое прикосновение ко мне.

По дороге от тюрьмы до губнаробраза я всё норовил идти впереди Антона Семёновича. Это для того, чтобы он видел меня, знал, что я не собираюсь бежать от него. А он — всё рядом со мной, развлекает меня разговором о колонии, о том, как тяжело организовывать её, и ещё о чём-то, только не о тюрьме, не обо мне и моем прошлом.

Придя во двор губнаробраза и предоставив мне колонийского коня по кличке Малыш, Антон Семёнович поразил меня своим поручением.

— Ты грамотный, Семён?

— Да, грамотный.

— Вот хорошо.

Тут он вынул из кармана бумажку и, вручая мне, сказал:

— Получи, пожалуйста, продукты — хлеб, жиры, сахар. Самому мне нет времени, сегодня мне придется побегать по канцеляриям. И, сознаюсь, не люблю я иметь дело с кладовщиками, весовщиками: как правило, они меня безбожно обвешивают и обсчитывают. А у тебя это получится хорошо.

И, не дав мне опомниться, хотя бы для приличия возразить, — быстро ушел. Ну и дела! Интересно, чем всё это кончится? Я почесал себе затылок, очевидно, как раз то место, где рождаются ответы на самые трудные вопросы в жизни, и продолжал размышлять: как же так? Прямо из тюрьмы и такое доверие — получить хлеб, сахар. А может, это испытание какое? Подвох? Я долго стоял с глазу на глаз со своими думами и пришел к выводу, что Антон Семёнович просто ненормальный человек. Иначе как же доверить такое добро и кому!

Когда я зашел в склад, меня елейно-добренько спросили:

— Вы будете получать продукты? А кто вы такой?

— Потом узнаете, — и предъявил документы.

Всё, что полагалось, я получил, уложил в шарабан — сооружение, покоившееся на рессорах от товарного вагона. Через некоторое время пришел Антон Семёнович и, удостоверившись, что я поручение его исполнил, предложил запрячь коня и ехать.

При помощи вожжей, кнута, криков и причмокивания подобие лошади, с 36-летним опытом лени, тронулось с места. Отъехав не более двухсот метров от губнаробраза, Антон Семёнович предложил остановиться и обратился ко мне с такими словами:

— Я и забыл. Там вышло какое-то недоразумение с получением продуктов. Нам передали лишних две буханки хлеба. Отнеси, пожалуйста, а то эти кладовщики подымут вой на всю Россию. Я подожду тебя.

Мои уши и лицо зажглись огнем стыда. Отчего бы это? Раньше этого со мной не бывало. Соскочив с шарабана, вытащил из-под сена две буханки хлеба и направился на склад. А в голове мысли: что же он за человек? Сам же сказал, что его обвешивали, а я думал, как лучше сделать, чтобы отомстить кладовщикам хоть парой буханок хлеба, но он говорит «отнеси, пожалуйста».

— От спасибочки, молодой товарищ, — такими словами встретили меня кладовщики. — Мы так и знали, что это недоразумение и всё выяснится. До свидания. Будем знакомы.

Я обжег их ненавидящим взглядом и быстро вышел.

— Ты будешь грызть семечки с орешками? — предложил Антон Семёнович, когда я уселся в шарабан.— Я очень люблю.

Истории с хлебом как и не бывало. А мог бы Антон Семёнович рассудить и так: я тебе доверил, я рискнул своим благополучием, забрал тебя из тюрьмы, а ты соблазнился хлебом, опозорил меня. Эх ты…

Нет, он так не сделал. Не оттолкнул он меня такой бестактностью, боясь, видимо, обидеть меня, боясь помешать самому мне переоценить поступок, который казался мне актом справедливого возмездия. Если бы он стал меня упрекать, вряд ли мы доехали бы с ним вместе в колонию…

… Теперь мне припоминается, что в бригаду по борьбе с самогоном привлекались как раз такие ребята, которые любили выпить и не раз в этом уличались. В особый ночной отряд по борьбе с грабителями на дорогах привлекались воспитанники, которые в колонию были определены за участие в грабежах. Такие поручения изумляли нас. И только спустя много лет мы поняли, что это было большое доверие к нам умного и чуткого человека, что этим доверием Антон Семёнович пробуждал у нас к действию спавшие до того лучшие человеческие качества. Забывая свои преступления, мы, даже как бы внешне не исправляясь, становились в позицию не просто критического отношения к преступлениям, совершаемым другими, — мы и протестовали и активно боролись с ними, а во главе этой борьбы был наш старший друг и учитель. Он вместе с нами заседал по ночам, подчас рисковал своей жизнью. Нам было бы стыдно предстать перед столом Антона Семёновича, нашего боевого друга и учителя, в роли нарушителя даже за самый малый проступок после того, как мы с ним, быть может рядом, лежали в кювете дороги, подстерегая бандитов.

… Нам хотелось хотя чем-нибудь быть похожими на него: голосом, почерком, походкой, отношением к труду, шуткой. Любили мы его настолько ревниво, что не допускали даже его права, допустим, на женитьбу. Мы готовы были считать это изменой. Каждый из нас имел право на сыновьи чувства к нему, ждал отцовской заботы, требовательной любви от него и изумительно умно ими одаривался…

…Однажды утром в кабинет к Антону Семеновичу прибежали девочки и наперебой затараторили, что они больше во двор ни за что не выйдут.

— Будем всё время сидеть в спальне и в столовую ходить не будем.

— Это почему же? — спросил Антон Семенович.

— А потому, что Вася Гуд ругается, как сапожник. (А он и в самом деле был сапожник.)

— Неужели ещё ругается, девочки?

— Какой же нам интерес наговаривать?

Присутствуя при этой сцене, я чувствовал себя неловко. Сколько раз я слыхал ругань Гуда, а вот остановить ни разу не пытался.

— Хорошо, девочки, идите. — И, обращаясь ко мне, Антон Семёнович сказал: — Василия надо просто перепугать, и он перестанет ругаться. Позови его…

Вася Гуд робко переступил порог кабинета. Кстати, интересная деталь: если кого вызывали «к Антону», — значит, по делу вообще, а если «в кабинет», — значит, отдуваться.

Вызывая Гуда, я сказал:

— В кабинет!

— За что? — спросил Гуд.

— Там узнаешь…

Взъерошенного Гуда Антон Семёнович встретил зловеще шипящим голосом:

— Значит, ты еще не перестал издеваться над славным русским языком? Ты дошел до такого бесстыдства, что даже в присутствии девочек ругаешься? А что же дальше?! Меня, меня скоро будешь облаивать?! Нет! Нет! Не бывать же этому! Как стоишь?! Пойдем! Пойдем со мной в лес, я тебе покажу, как ругаться! Ты надолго запомнишь, козявка ты этакая! Идем!

— Куда, Антон Семёнович? — пропищал Вася Гуд.

— В лес! В лес!

И пошли они в лес. Антон Семёнович впереди, Вася за ним. Отойдя примерно на полкилометра от колонии, Антон Семенович остановился на небольшой полянке:

— Вот здесь ругайся! Ругайся как тебе вздумается!

— Антон Семёнович, я больше не буду, накажите как-нибудь иначе.

— Я тебя не наказываю, я условия тебе создаю. Ругайся! Вот тебе часы мои. Сейчас двенадцать. До шести хватит тебе, чтобы наругаться вдоволь?.. Ругайся!

Антон Семёнович ушел.

Ругался или не ругался Вася, сказать трудно. Может, Вася рискнул бы уйти совсем, но мешали часы: они как бы на привязи держали его.

Ровно в шесть часов Вася явился в кабинет:

— Уже. Вот ваши часы.

— На сколько лет наругался? — спросил Антон Се­менович.

— На пятьдесят! — выпалил Гуд. Удивительное дело: Гуд перестал ругаться, да и не только он…

Воспоминания А. Землянского (мастера на заводе, бывшего воспитанника А.С. Макаренко)

Макаренко создал колонию, в которой каждый из нас почувствовал себя человеком, равноправным членом трудового коллектива. Никто здесь не спрашивал нас о нашем прошлом, никто не копался в наших биографиях и душах, никто не попрекал нашим прошлым… Кредо колонии Горького было максимально простым и ясным даже каждому малышу: хочешь жить здесь — работай, учись, будь честным, уважай весь коллектив; не хочешь — уходи и не ме­шай остальным! Это было ново и непривычно! А главное совершенно не походило на другие детские дома и приемники.

«Тут всё странно», — говорили наши удивленные взгляды. Перемигиваясь друг с другом, мы молча решили: «Ну, хорошо, поживем — увидим. А заодно и узнаем, кто такой Макаренко…»

Шло время, и жизнь убеждала нас, что Макаренко — «дядька хороший», что жить с ним можно, а работать интересно. Меня и моих друзей-куряжан больше всего поразило то, что Антон Семёнович, когда это нужно было, работал вместе с нами, засучив рукава. Необходимо было лес заготовить — Макаренко брал топор в руки и шел вместе с нами…

…В такие минуты мы видели в Макаренко не начальника, не «завкола» — заведующего колонией, — а настоящего друга. Можно ли было усидеть без дела, если все мы видели, как рядом с нами работает наш руководитель?

Антона Семёновича можно было иной раз видеть в столярной мастерской или на другом каком-нибудь производстве. Эта простота Макаренко делала с нашими душами чудеса. Могу сказать без всякого преувеличения, что всё здоровое, честное в колонии сразу же примкнуло к Макаренко. Но и нестойкие вскоре тоже пошли за ним…

… Если попадался парень, упорно не желавший работать, его никто не принуждал к этому. Лишь на Совете командиров во время обсуждения ему, бывало, скажут:

— Коль скоро ты отдыхаешь и не работаешь, то надень костюм почище и гуляй!

После такого предложения некоторые брались за ум и шли работать. Но находились и такие молодцы, которые хотели всё же показать свое «я» и упорно уклонялись от труда. Макаренко всем привил особое, «почтительное» отношение к ним. Их в первую очередь вели в столовую, им чуть ли не уступали дорогу. В конце концов лодырь не выдерживал этого «ореола славы» и, заменив праздничную одежду будничной, шел работать.

Каждый такой случай затем с жаром обсуждался в отряде, где числился прогульщик. Коллективное мнение ребят играло при этом, пожалуй, бóльшую роль, чем гневное слово воспитателя. Прогульщик чувствовал, что его осуждает не кто-то старший, а его же товарищи.

Некоторые колонисты разрешали себе брать без денег жареные семечки у торговок, сидевших вдоль старых стен куряжского монастыря. Макаренко терпеть не мог этого и не прощал таких случаев. Но как дать по рукам мелким воришкам? И тут Антон Семёнович нашел выход. Он оказался совершенно неожиданным для всех нас. Макаренко отдал распоряжение подавать в столовой семечки тем воспитанникам, которые были замечены в краже. Когда «любители семечек» появлялись в столовой, они неизменно находили на своем столе очередную порцию этого «лакомства». Но одно дело украсть у торговки стаканчик семечек и тут же их погрызть, а другое — на глазах у всех ребят получить к столу такое «блюдо»…

… В колонии Горького педагоги настолько близко стояли к своим питомцам, что создавался как бы единый коллектив нового, социалистического типа. Макаренко и другие педагоги жили в колонии, знали её будни, знали всех воспитанников.

И ближе всех к колонистам был, конечно, сам Макаренко. Как ни странно, но особенно сближало его с нами участие в художественной самодеятельности. Макаренко был инициатором и душой многих интересных дел — концертов, спектаклей, праздников — и сам принимал в них живое, активное участие. Антон Семёнович писал для нас пьесы, разучивал с нами спектакли, сам был актером колонийского театра.

Колонисты за глаза ласково называли Макаренко «нашим Антоном» или просто «Антоном». Я смело могу сказать, что это имя родилось именно во время репетиций, во время совместного разучивания ролей. Антон Семёнович стал в то время для всех нас близким человеком. У колонистов, особенно у новичков, быстро рушились ложные представления о «грозном», будто бы, завколе.

— Разве же он сердитый, если вместе с хлопцами в театре представляет! — вслух размышляли новички. — А нам говорили, что Макаренко такой… А он совсем свойский…

Источник: http://www.makarenko.edu.ru/vospomin.htm

Читайте также
Комментариев пока нет