Написать в блог
О ненасилии

О ненасилии

Воспитание без воспитания. Образование без образования
Время чтения: 7 мин

О ненасилии

Воспитание без воспитания. Образование без образования
Время чтения: 7 мин

Хочется начать с каких-то основ, с контекста, который позволяет смотреть на вещи и достаточно широко чтобы видеть общую картину, и достаточно детально чтоб не выбросить значимые детали. И откуда значимость берется, тоже хочется разглядеть.

Начну за упокой.

Мы все умрем. Мы, которые хотим вырастить детей счастливыми, знающими, умеющими, зарабатывающими деньги, благополучными. Умрут дети, которые не знали чего ждать от жизни, но ждали чего-то чудесного или грустящие, как оказалось, по пустякам и нашедшие потом смыслы и идеалы более важные, чем хорошие оценки и одобрение родителей. Через миллионы лет возможно не будет и человечества, и неизвестно что останется на этой планете, летящей в космической бездне среди звезд. Мы надеемся на что-то, опасаемся неудач, сожалеем об ошибках, делаем что-то со своей жизнью и жизнью детей — и все это с позиции космоса или даже истории Земли лишь случайный писк в каком-то закутке. Стоя на пороге смерти, перед лицом вечности, о чем захочется вспомнить, что покажется не напрасным, действительно имеющим смысл, даже если вот-вот все исчезнет, развеется последними искорками мысли затухающего костра? В том, что мы называли своей жизнью, на фоне всей суеты, бега в дурном колесе воспроизводства норм, мелких дрязг, существования по правилам и спущенным невесть откуда ролям — все-таки было что-то, что мы могли назвать фрагментами живого, настоящего, чего-то, что даже если и погаснет, но все же было прекрасным, и воспоминание о чем оставляет долгий светящийся след. Как цветок, который однажды просто распустился, тянулся к Солнцу, наполнялся силой, не обязательно приносил пользу и выполнял почетную миссию.

Цветок этот может и засохнуть в зародыше и превратиться в пыльную унылую ботву, стать чем-то мало отличным от кустиков в той же бесконечной грядке, его могут вытоптать или собрать в общую кучу для запаса урожая — и это можно воспринимать как трагедию и катастрофу (ведь каждого ребенка хочется видеть в будущем кем-то выдающимся, счастливым, проживающим правильную и хорошую жизнь — что бы в эти слова каждый ни вкладывал), но мне хочется выбрать сейчас спокойную, почти медитативную трезвость. Хочется меньше опираться на иллюзии. Дети вырастут. Большинство из них будут с тоской вспоминать все, чему их учили в детстве или потеряют свою детскую энергию и способность интересоваться. Кто-то станет обычным офисным работником, кто-то покорной домохозяйкой, кто-то ханжой и лицемером, кто-то рефлексирующим поэтом, кто-то равнодушным чиновником, кто-то бомжом, кто-то жестким бизнесменом. В их жизни будут разочарования, надежды, приступы беспомощности, удовольствия от покупок или осознания своей важности а то и превосходства над другими, будет соглашательство, куча мелких выборов каждый день, бег в беличьем колесе без права на остановку и откладывание мечты куда-то на потом, будут катастрофы, непослушные дети, будут болезни, интересные встречи, воспоминания и сожаления. Это данность. Это неумолимая тенденция и отпечаток мира, подминающего под свой каток миллионы судеб.

Я хочу отдать себе отчет, что спасти кого-то от всех ошибок и разочарований в жизни невозможно.

Невозможно сделать так чтоб человечек избежал превращения в овощ (когда он потеряет детскую мечту), в винтик очередной тележки, катящейся по своим рельсам (когда он не в силах будет сбросить с себя те роли, которые ему навязала текущая культура), в часть механизма подавления свободы и жизни (когда он может трансформировать свое отчаяние и протест против сложившейся судьбы лишь в насилие к тем кто зависит от него). Невозможно что-то сделать — в том смысле, что нет готовой технологии, гарантирующей чудесное спасение. Невозможно взять чужую жизнь под свой контроль. Но самое главное — это неправильно. Ужасно не люблю это слово «неправильно», но здесь уместно. Неправильно — значит я предаю себя, предаю свой принцип ненасилия, не просто отступаю в качестве исключения, а попросту перечеркиваю. А теперь о принципе.

Практически все родители проявляют насилие. Насилие, можно сказать, неизбежно. Ребенок может не знать об опасности электричества, высоты или машин на дороге. И эти случаи ни у кого не вызывают вопросов. Почти. Мне нравится пробовать на зуб разные догмы, сомневаться, искать такую основу, ниже которой уже нет ничего. Бывает, что можно дать и обжечься и обрезаться. Иногда можно причинить боль другому и испытать самому боль. Иногда можно сломать даже ценную вещь. Можно испачкаться. Некоторые вещи делать нельзя, опасно или это причиняет неудобства другим — но в то же время можно. Это опыт. Личный. Свой. То, что никогда не забудется. Но ценность не в образовательной пользе. А точнее вот что. Слово «образовательный» настолько стало заезженным, настолько стало ассоциироваться с чем-то удушающим, шаблонизирующим, формующим, догматично «правильным», что я бы разделил его на пару аспектов: дидактизм (то что делается из соображений «пользы», из соображений «надо», что-то механистичное, умозрительное, не чуткое к непредсказуемой Жизни) и тот вкусный опыт, то столкновение с реальностью, которое открывает для меня сторону жизни, открывает для меня часть меня, когда я действительно познаю реальный мир, каким бы неправильным и неудобным он ни был.

Возможно, единственное что остается нам, взрослым, делать рядом с детьми — удивляться.

В нас осталось мало жизни, и мы, стоящие рядом с самой Жизнью, обступившие ее, предлагающие ей кучу наших однообразных поделок, хватающие ее за рукав как толпа бедных коробейников или цыган — просто потому что больше ничего мы уже делать не умеем, — мы можем иногда остановиться и хотя бы смотреть, как Человек берет наши игрушки, крутит их в руках, заглядывает под крышку, радуется чему-то новому. Мы питаемся этой радостью, этим интересом. Это наш хлеб и соль. Лучшее что мы можем делать — это греться в лучах этого солнца, не тушить его немедленным встраиванием в культуру и своими попытками как можно скорей сделать из этой звезды такого же вечно спешащего рабочего, занятого вселенской суетой «важных» дел и видящего смысл жизни в скорейшем превращении уже новых детей в себе подобную загнанную лошадь. Не, предлагайте, конечно. Что там у вас есть. Числа и теоремы, пение и кулинарию, гимнастику и информатику, климатические зоны и православие, ненависть к врагам и веру в Деда Мороза. Все что у вас самих накопилось. Да, иначе и не получится: Человек жадно впитывает все, что видит вокруг, играет в нас, во взрослых и постепенно встраивается, становится частью этого мира. Но можно дать шанс Человеку выбрать, что он сам возьмет от этого мира, а что привнесет своего в этот мир.

Возвращаясь к насилию. Итак, когда родители уберегают ребенка от опасностей, фатальных и не очень — они проявляют необходимое (допустим, что необходимое) насилие. Это можно назвать даже не насилием, а заботой. Другой вопрос — степень этой заботы и что именно ее вызывает. Здравый смысл (здравость которого можно еще улучшать и улучшать) или потому что так принято и вроде как полезно. В конечном счете, даже плохо разбираясь в последствиях своих решений (например, о том, стоит ли решения приставать ли к ребенку с занятиями по математике или решения наказать за грубые слова), можно все равно выбрать один критерий, который будет перекликаться внутри нас с чем-то радостным — это критерий, любишь ли ты ребенка. Слова «любовь к ребенку» тоже стали до невозможности приторными и размытыми, но в данном случае речь о том, готов ли я дать человеку свободу. Свободу выбирать для себя что угодно, свободу ошибаться, свободу сталкиваться с проблемами и самому искать решения, свободу жить так, как этот человек сейчас считает возможным и необходимым для себя.

Конечно, звучит это громко, но это может быть частью подхода. Подход, когда ребенку не придется испытать стыд за совершенное, стыд, который потом поселит у него в голове грозного или с укоризной взирающего надсмотрщика, цензора для желаний, эмоций и мыслей, этакого царя в голове, решающего что можно и надо чувствовать, а что нет. Мир безусловно возьмет свое, скажет миллионами голосов, каким здесь можно быть, а каким быть не следует, на что у тебя есть право, а о чем даже думать нельзя. Но пусть я буду лишь ненавязчивым попутчиком (и до той поры, пока мы оба хотим идти вместе), который иногда может осторожно обратить внимание, что вон там к сожалению нас не поймут, если мы к примеру разольем молоко на полу, или что без бумажных денег, которые так интересно разрезать на снежинки, ближайшие несколько дней придется трудновато. Впрочем, я не обязан быть и осторожным, если это продиктовано все той же «правильностью». Можно провести границу, которую я не хочу чтоб человечек, живущий рядом, сейчас нарушал. Это тоже будет насилием (и если я найду когда-нибудь способ обойтись без него, то откажусь от него), но в то же время это демонстрация защиты своих потребностей. А демонстрация почти так же неизмеримо важна как личный опыт и личные ошибки: ребенок наблюдает за миром, за взрослыми и перенимает, примеряет на себя многое из того что видит. И ребенок прекрасно поймет, о чем идет речь, потому что про потребности он знает с рождения. И про безопасность для себя, и про свое время, и про свою территорию. Это такие вещи, откуда проистекает Жизнь, то что созвучно этому живому, фундаментальному.

Я не буду вначале сильно рассчитывать на самостоятельность человечка. Мой попутчик поначалу будет сильно зависеть от меня, верить почти всему что я говорю, будет часто просить помочь или ждать что я дам ему готовые решения. Но я хочу быть чутким, хочу дать человечку послушать себя, дать пережить что-то свое.

Говорят: мы ответственны за будущее детей. Подразумевается, что ответственными не просто перед законом за грубое нарушение прав ребенка, а перед собой, своей совестью, если ребенок вырастет несчастным (предполагается, что достаточно обеспечить условный комфорт, приложив усилия, чтоб вписать человека в ряд привычных схем).

Но мне ближе позиция, где мы ответственны не в связи с ТЕМ, ЧТО МЫ ДЕЛАЕМ, а в связи с ТЕМ, ЧТО МЫ НЕ ДЕЛАЕМ.

Мы можем сделать усилие и не потребовать отчета о том, что он делал последние 2 часа; можем напрячься и не посоветовать как ему следует поступить; можем взять себя в руки и не дать оценку, ярлык, выставить статус человеку, если он поступает «хорошо» или «плохо»; наконец, можем не заваливать его решениями, как было бы удобнее, эффективнее, целесообразнее сделать что-либо. Удержаться, если нас не просят, если забота переходит границу жизненной необходимости, если в нас начинает говорить не любовь, а правила.

Наверное это все звучит слишком пафосно и подразумевается само собой, а стоило бы сразу рассказать про такой нюанс образования, как индивидуализация. Для меня вопросы «почему?» и «зачем?» кажутся настолько перекрывающими вопрос «как?», что ответ на последний окажется берущим начало в первых двух. Почему индивидуализация? Да просто потому, что иначе невозможно. Ни технически, ни нравственно. Технически, потому что стандартное следование спущенным сверху планам в лучшем случае выдрессирует человека на следование алгоритмам и ведомость, а в худшем привьет полное отвращение к любому изучению нового или, что самое страшное, к способности заставлять себя, к способности глушить в себе любые импульсы живого в пользу чего-то «правильного». Нравственно — потому что возможно лишь единственное образование — самообразование, тот случай, когда человек следует возникшему из глубины интересу, когда останавливается при угасании этого интереса, когда с жадностью вгрызается в интересную книгу или дела, и когда этого человека ничто уже не может остановить. Нужна ли ему тогда помощь? Сложный вопрос. Вот именно в этом вопросе и нужна индивидуализация, особенность конкретной ситуации. Если мне радостно хочется помогать, если я чувствую, что помощь будет воспринята с радостью — то, разумеется, можно быстро набросать, как устроена область знания, с которой человек сейчас столкнулся, как искать новую информацию, как распределить силы, как зонировать пространство и время (попросту показать, какой возможен порядок — и оставить за ребенком право воспользоваться данной схемой или предложить свою или обойтись без схем). Каждая новая ситуация — новая интересная задача, для которой можно использовать готовые решения или вместе поискать новые.

Я убежден, что есть вещи созвучные, способствующие раскрытию жизни, и что есть вещи идущие вразрез с проявлением жизни. Убежден, что любой человек стремится с рождения к познанию. Что человек познает вещи на своем опыте и из наблюдения за другими. Что познание идет рука об руку со свободой и самостоятельностью, с личным выбором. Что ускорить эти естественные процессы невозможно, как нельзя вырастить морковку, вытягивая ее за ботву. Но можно создать благоприятную среду для этого естественного роста. И создание этой среды не должно превращаться в выстраивание теплицы, оторванной от реальности. Верю, что у ребенка возможна счастливая настоящая жизнь, пусть не такая, какую мы хотим смоделировать всеми силами, но своя, и что возможно не помешать ей проявиться.

Чтобы сообщить об ошибке, выделите текст и нажмите Ctrl+Enter
К комментариям(1)
Комментарии(1)
И с этим текстом я тоже согласна! Стараюсь своих так и растить, но частенько, бывает, забываешься и действуешь по привитому шаблону.
Больше статей