Почему они стреляют?

Почему они стреляют?

Диагноз или осознанные действия?

Инесса Степановна — мудрый, трудолюбивый профессионал своего дела. У неё несколько образований связанных с воспитанием детей и трудовой стаж 35 лет. Мы сидим и пьём чай. Она показывает мне видеозапись, сделанную в группе. Она так стала делать по моему совету и ради своей безопасности. На записи вижу мальчика, лет 5-6. Он сидит на стуле и не смотрит на педагога по вокалу. Другие дети следят глазами за педагогом глазами, носики к верху, ручки на коленочках. Ванечка не смотрит. Взгляд его бегает чуть ли не восьмёркой, руки теребит, перебирает шорты, отворачивается, гримасничает. Действия его периодически повторяются. Потом хлопает по руке соседнюю девочку, хватает её за косу что-то говорит ей на ухо. Девочка настороженно отодвигается.

— Это он ещё спокойно себя ведёт. — говорит мне Инесса Степановна, — дети знают уже какой он, отстраняются от него. Ваня может не только за косичку дёрнуть вдруг, но и пальцем в глаз стукнуть со всей силы. Мы собирали конструктор, а там детали есть тяжелые, болты в них железные, так парень этот ни с того ни с сего, взял горсть деталей этих в руку и швырнул впереди сидящего Рому. Хорошо, что Рома пригнулся, детали пролетели над его головой. Я с родителями устала разговаривать, у меня такое ощущение, что они меня не слышат. А папа вообще периодически приходит с замутнённым взглядом. Нет, от него ничем не пахнет, но зрачки расширены. Да и сам ребёнок часто говорит, что когда родители ругаются, Ванечка затыкает уши и начинает кричать. Родители ругают его и наказывают, бьют сильно, чтобы не кричал.

— Почему я не обращаюсь никуда? — продолжает она. — Обращаюсь! Я постоянно говорю, уже в течение года говорю об этом психологу: она ничего не видит «мальчик-то наедине с ней умный, соответствует развитию, ну ничего, перерастёт»! Если не поперекалечит никого! Хотя при чём тут умственные способности — тут неврология в чистом виде. Только вот психолог этого не видит. Ну или не знает. Я говорю об этом и директору, она направляет к психологу, и вот он круг замкнулся.

Единственно, что остаётся — это поднимать остальных родителей из группы, но это время… А я не знаю, что он мне завтра учудит. Вот теперь решила я вести видеозапись, докладные на имя директора и психолога в письменном виде направлять и с его родителями под роспись говорить. Ну а что мальчику предъявить? Так-то он умный-программу схватывает, но вот его импульсивные реакции — это что-то!

— Я раньше работала в столице, в гимназии. Мы вели детей с младшей группы садика и до четвёртого класса. Так вот у нас, помню, другой Ванечка был. То нормальный, общается, рассказывает про маму и папу, то часами мог сидеть на стуле и раскачиваться ни на кого не реагируя. На музыкальное занятие он уши затыкал, под лавкой прятался, дрался часто с детьми. Та же самая картина. Сообщаешь психологам, а они отклонений не видят. Когда подрос, лет в 6 взял карандашом девочке в глаз ткнул, с криком «убью, черти». Родители его не верят — считают себя глубоко религиозными, в строгости живут, говорят — были у врачей и всё хорошо с их мальчиком, вот справки, а мама девочки — рвёт и мечет. И управление образования на уши поставила и прокуратуру, однако добилась только перевода своего ребёнка в другую гимназию. А мы все тут с ним остались. Дальше-больше: перевели в 1 класс, он все уроки под партой проводил, выкрикивал что в голову взбредёт. Мог сидеть и делать что-то увлечённо, а мог встать посреди урока и начать жужжать и кругами ходить. Весь урок. Во втором классе он парту перевернул, учительнице «тыкал», девочку головой об парту ударил. Учителей слушали? Нет. Родители других детей в Ванином классе бунт подняли, добились того, собирая справки, увечья детей, доказательства, записи камер наблюдения, что в третьем классе ребёнка всё-таки перевели принудительно на домашнее обучение. Через пол года мальчик заперся в шкафу и не выходил оттуда. Кричал, что «кругом бесы». Его мама и папа наконец-то вызвали санитаров. Диагноз — острый психоз и пожизненный приём препаратов.

Закончила свой рассказ Инесса Степановна и вздохнула. Я сидела молча. Я прекрасно её понимала. Да и я сама видела детей в разных состояниях. Видела ученицу с диагнозом официальным «шизофрения», с виду спокойный ребёнок, но вот с мимикой проблемы, и отрешенность какая-то, и напряжение внутреннее, и взгляд в себя или исподлобья. И то, диагноз появился потому, что мама возила ребёнка по всем инстанциям. Уж не знаю, как там складывалось её общение с врачами. Но справки из ПНД (психоневрологический диспансер) она регулярно приносила.

Все мои познания в психологии существуют не только благодаря институтским знаниям, но ещё и опытом многолетней работы с психологами «на полях», участием до сих пор в регулярных семинарах, прослушиванием многочасовых тематических лекций учёных, кандидатов наук, докторов, то есть постоянное вовлечение в тему. Но это мне интересно. Я считаю, это — часть моей работы, часть моего саморазвития и профессионализма, и я не завишу финансово от школ. Но это я. А какая есть база знаний в области психиатрии и нейронаук, а так же опыт работы с такими детьми у других педагогов, у школьных психологов? Кто-нибудь из них сколько-нибудь часов отсидел на практике в детском психоневрологическом диспансере? И должен ли был отсидеть? И сколько часов? Если уж взрослые в пограничных состояниях по улицам ходят, то чего уж говорить о детях?

Конечно детсадовские психологи могли отклонений не видеть. Потому что в принципе не видели отклонений и не знают что это такое. В их представлении — отклонение, это то, что видно сразу. А вот когда ребёнок систематически делает одно и то же движение — это его желание такое, а не какой-нибудь ОКР. Да и кто вообще знает что это такое? И зачем? Это ж уже психиатрия, а не психология. (Сарказм: конечно же это окр — навязчивое состояние, которое не характерно для здорово развивающейся психики)

Мне кажется теперь, исходя из моего жизненного опыта, что всегда можно понять, что ребёнок потенциально опасен для себя в первую очередь или нет. Психиатры, работающие много лет с отклонениями в психике, я права или нет? Но даже если я и права, что потом мне, педагогу, с этой информацией делать? Я знаю, как будет складываться у меня общение с таким ребёнком — максимально спокойно и с определённым типом фраз и наводящих вопросов, — а знают ли об этом другие? Что они будут делать с этой информацией, кому докладывать? Как проводить с ним уроки? Как готовить его к экзаменам, когда школа боится оказаться в красной зоне? Как донести родителям? Как подключить грамотного невролога, чтоб действительно невролог лечил, а не справки выдавал? А как же инклюзивное обучение? Как отделить инклюзию для детей с физическими особенностями от инклюзии детей с ментальными? И это я даже не освещаю сейчас темы охраны зданий, торговлю и пропаганду всего на свете в интернете. Пишу исключительно то, как видят педагоги проблему образования и воспитания изнутри.

Вот и получается система: родители холят и лелеют, ничего не замечают, никто ничего и в саду не увидел, лишь бы до школы дотянуть. Никто ничего не заметил в школе, лишь бы выпустить скорее. А там — 18 лет, уже взрослый — сам за себя отвечает. А потом весна… обострение слабой психики под воздействием внешнего триггера…

П. С. Сочувствую, соболезную, рыдаю. Как же хочется сделать мир лучше, чтоб такого никогда б не было.

Читайте также
Комментариев пока нет
Больше статей